Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

18

Мои собаки, если судить по скорости, с которой они бегут, пребывают в хорошем состоянии. Даже очень хорошем. А вот состояние реки — отвратительное. Непроходимые участки встречаются все чаще. Уже стали попадаться и довольно многочисленные незамерзшие места — открытая вода. Мы вторгаемся в зону мелководья. Лед изгибается над неровной поверхностью дна, контуры которого он повторяет, разламываясь на валунах и пропуская через эти разломы незамерзшую воду. В нем полно «ловушек», между которыми приходится петлять. Когда на льду имеется немного снега, он зачастую смешан с песком, землей и мелкой галькой, принесенными сюда ветром. Они скользят по льду, пока не застревают в снегу, скапливающемся возле берегов. Мы, получается, теперь уже полностью лишены благоприятных участков, на которых можно было немного расслабиться, двигаясь не по предательски скользкому льду, а по снегу. Находить подходящую дорогу становится чрезвычайно трудно, и обе мои головные собаки — Мивук и Бюрка — могут рехнуться, получая от меня команды, в которых последующая то и дело отменяет предыдущую.

Позади крутого поворота русла реки я замечаю (к сожалению, слишком поздно!), что лед начинает идти под уклон и что в конце этого уклона виднеется широченная зияющая трещина.

— Йа-а-а-а-а-а-а-ап!

Но уже слишком поздно… Собакам не хватает времени и, самое главное, места для того, чтобы резко повернуть в сторону и не позволить саням начать двигаться вниз по уклону. Сани быстро скользят в сторону трещины, и я не могу их затормозить. Со скоростью, с которой мы движемся, мы, наверное, могли бы перескочить через эту трещину, но один полоз сильно ударяется о ее край, сани переворачиваются, и меня выбрасывает из них. Я падаю в нескольких метрах впереди. Весь мой вес при этом приходится на локоть и плечо, раскалывая лед с глухим треском. Сани застревают в трещине, в результате чего Дарк и Вольф начинают балансировать на самом ее краю. Они хрипят от страха, чувствуя себя беспомощными, поскольку не могут самостоятельно выбраться из этого затруднительного положения. Я с трудом приподнимаюсь, держась за локоть и чувствуя, как по руке течет теплая кровь. Перепугавшись, я засучиваю рукав куртки и выясняю, что это всего лишь легкая рана, на которую даже не придется накладывать швы. Однако сгибание и разгибание руки в локтевом суставе причиняет сильную боль, а потому я с огромным трудом умудряюсь вытащить из трещины сани, тем самым давая Дарку и Вольфу возможность отойти в сторону от края трещины.

— Мне осточертела эта река! Осточертела!

Собаки с удрученным видом опускают головы, полагая, что я злюсь на них, и мне приходится смягчить свой тон, чтобы их успокоить:

— Все хорошо, собачки! Все хорошо! Мы сейчас сделаем привал.

Эта трещина не была опасной, потому что под ней находилось дно реки, а не толща воды. Подобные трещины частенько образуются в том случае, если реки и ручьи замерзают в начале зимы, когда уровень воды еще высокий. Когда этот уровень позднее снижается, лед изгибается, деформируется на отмелях, ломается на валунах и на высоких выступах дна водоема. Иногда подо льдом образуются большие воздушные карманы. Подобные ловушки становятся еще более опасными, когда река не мелеет, а остается полноводной и, следовательно, глубокой. Как-то раз на Аляске я провалился сквозь лед в один из таких карманов. Дном этого кармана, имевшего два метра в высоту, оказалось, к счастью, само неровное и каменистое дно реки, уровень воды в которой упал так сильно, что дно обнажилось полностью. Поэтому я, слегка оглушенный, оказался вместе со своими санями и собаками в своего рода ледяной пещере, на покрытом галькой дне, и мне оставалось только радоваться, что уровень воды в реке сильно упал, а иначе бы мы все погибли. Тем не менее выбраться из той ловушки было непросто, и нам потребовалось на это немало времени и усилий. Стоя на своих санях, я в течение нескольких часов рубил лед. Затем мне пришлось соорудить что-то вроде аппарели, чтобы выбраться на поверхность. Забавное было происшествие, хотя в тот момент мне, конечно же, было не до смеха!

Устроив себе довольно долгий отдых, в течение которого мучающая меня боль уменьшилась (но отнюдь не исчезла полностью!), мы снова пускаемся в путь по этой дьявольской реке, полной ловушек, однако я решаю расположиться лагерем, как только найду несколько кусков древесины.

К своей превеликой радости, я вскоре обнаруживаю впереди три юрты, установленные на возвышении, которое огибает большой дугой река. Как только живущие в них кочевники замечают меня, тут же начинается суматоха. И вот их дети уже бегут ко мне с восторженным и заинтригованным видом.

Собаки все поняли и, не дожидаясь приказа, самостоятельно сворачивают к берегу по своего рода тропе, протоптанной животными, которые приходят сюда к деревянной поилке, установленной для них на льду. Упряжка взбирается вверх по склону. Я слезаю с саней возле юрт и отдаю приказ на привал громогласным голосом, чтобы как можно доходчивее дать понять собакам, что мы прибыли сюда не для того, чтобы охотиться на имеющихся здесь коз, баранов и коров. Я делаю это, потому что не только заядлая охотница Квест, но также и Юник с Дарком явно выражают желание загрызть парочку животных.

— Не-э-э-эт! Нет!

Грозный тон моего голоса заставляет притихнуть не только собак, но и детей, которые с настороженным видом делают несколько шагов назад.

Я жестами показываю подростку, стоящему ближе других ко мне, чтобы он подошел к саням и встал на тормоз. Он с восторженным видом выполняет мою просьбу и просит товарищей его сфотографировать. Я оставляю заблокированные подобным образом сани на его попечение и иду вдоль упряжки к головным собакам, чтобы, взяв одну из них за ошейник, отвести всю упряжку к месту, которое уже заприметил и в котором мои собаки комфортабельно проведут ночь. Юный монгол догадывается, что, для того чтобы упряжка могла тронуться с места, следует постепенно отпускать тормоз, и тогда сани потихоньку заскользят вслед за собаками. Он делает это с легкостью, восторгаясь тем, что ему довелось управлять упряжкой на участке в двадцать метров. Все обитатели этих трех юрт приходят помочь мне снять упряжь с собак, накормить их и разгрузить сани… Я рукой показываю детям в сторону, где высокая трава торчит из снега на берегу реки, и изображаю жестами, как рву эту траву и делаю из нее подстилку для собак. Радуясь предоставленной возможности сделать что-то полезное для этих животных, ребятишки немедленно принимаются за работу. Я тем временем иду вместе с одним из мужчин этого клана к проруби, которую местные жители сделали во льду реки, и набираю там воды, чтобы напоить собак. Когда мы возвращаемся с двумя большими емкостями литров по тридцать каждая, мои губы невольно расплываются в довольной улыбке. Дети уже приготовили для первых четырех собак что-то вроде эквивалента подстилки из сена. Они действуют очень организованно. Пятеро мальчуганов срывают траву, двое других перевозят ее на лошади, а две очаровательные девочки лет семи-восьми мастерят из травы подстилку. Вряд ли было бы преувеличением сказать, что они делают это с большим энтузиазмом. Все вокруг улыбаются и смеются, и я невольно заражаюсь природной веселостью, свойственной людям, живущим на Севере. Все наперебой приглашают меня в гости. Здесь три юрты, и мне придется поесть и попить в каждой, произнести по слогам мое имя каждому ребенку, осмотреть лошадей и проехаться на некоторых из них. Хозяин кочевья объясняет мне, что сегодняшний день в их календаре — особенный. Сегодня вечером — черная луна, которую называют «Битуун», что означает «полная темнота», а завтра, с появлением первой четверти новой луны, по всей стране начинаются празднества, связанные с монгольским Новым годом. Эти празднества, вошедшие в обычай по всей Монголии, символизируют конец зимы и — самое главное — вхождение в новый цикл. Они приводят также к изменениям в рационе питания, поскольку белые продукты (все, что изготовлено из молока) приходят на смену продуктам серым (мясу), употреблявшимся в течение зимы.

Данному событию предшествуют различные приготовления: люди пытаются разобраться со своими заботами, решить личные проблемы, расплатиться с долгами и вообще сделать все для того, чтобы войти в новый год в хорошем состоянии. В доме все аккуратно раскладывается, наводятся порядок и чистота. Монголы подбирают красивые костюмы и украшения, которые будут носить в первый день нового года.

Сегодня вечером, в канун Нового года, необходимо, как уверяют меня хозяева кочевья, наесться до отвала — так, чтобы уже нельзя было проглотить ни одного кусочка, потому что, согласно их верованиям, если будешь голоден в этот вечер, то будешь голодать весь год. Поскольку я вообще-то не ахти какой едок (мне, чтобы наесться, нужно совсем немного), я наверняка их разочарую, даже если постараюсь и съем столько, сколько физически смогу. Завтра, как продолжает объяснять мне хозяин кочевья, все встанут рано утром и облачатся в свои самые лучшие одежды. Мне показывают эти одежды — роскошные, очень яркие, с украшениями из жемчуга, меди и серебра. Затем все будут желать друг другу всего самого лучшего, сопровождая свои пожелания подарком, в придачу к которому принято давать хадаг — тонкую повязку из цветного шелка, символизирующую долголетие и процветание. Я понимаю, что в те три дня, пока будет длиться праздник, встречу в степи много всадников, которые будут мчаться галопом от кочевья к кочевью, чтобы навестить друзей и родственников. Гостя, кем бы он ни был, ждет угощение — буудз (что-то вроде равиоли из баранины, приготовленных на пару), айраг (напиток из перебродившего кобыльего молока) и другие яства.

Завтра? Ну как можно такое пропустить?!

— Мне очень хочется это увидеть. Могу я задержаться здесь на один день? Мои собаки отдохнут, а я поучаствую в вашем празднике.

В ответ на мой вопрос раздается что-то вроде коллективного «Ура!». Поскольку я разговариваю по-монгольски не лучше, чем по-китайски, то для того, чтобы объясняться с этими людьми, применяю методику, похожую на игру, которая основана на мимике и жестах и работает довольно хорошо, создавая при этом обстановку веселья.

Моим новоиспеченным друзьям в этом году явно не будет угрожать голод (если только их бог не представляет собой какое-нибудь злобное существо), поскольку еды на моих глазах поглощается столько, что наверняка бьются рекорды! Что думают они обо мне, съедающем лишь чуть-чуть, и — самое главное — какой была бы их реакция, если бы они узнали, что «вкуснейшие», по их словам, куски баранины, которые они мне дают, я стараюсь украдкой прятать в карман?!

Но я уже попросту больше не могу есть… И пить алкоголь я уже тоже не могу (его ведь, кстати, труднее спрятать в кармане, чем мясо). Я желаю сейчас только одного — заснуть и не есть больше ничего недели две.

Хорошенько отдохнув за ночь, я поднимаюсь чуть свет в еще спящем кочевье и иду ухаживать за собаками. Неподалеку от них около сотни коз, сбившись в кучу, спят внутри деревянного загона, размеры которого сведены до минимума — видимо, для того, чтобы козы прижимались друг к другу и благодаря этому им было теплее. Глядя на то, как там тесно, я невольно думаю, что они не упадут, даже если оторвут ноги от земли! Как только рассветет, коз выгонят из загона в степь. Чтобы на них не напали волки, их будет охранять конный пастух. Он будет поочередно объезжать стадо коров, табун лошадей и стадо коз. Эти животные — а всего их голов триста — являются собственностью данного клана.

Часам к шести утра, когда красный диск солнца появляется из-за линии горизонта над этим настоящим морем травы и снега, первые кочевники выходят из своих юрт и начинают умываться. Они используют для этого небольшое количество теплой воды, имеющейся в большом сосуде, который хозяйка дома — а точнее, юрты — ставит на что-то вроде печки, состоящей из кусков металла и камней и сохраняющей тепло в течение почти всей ночи. С восходом солнца степь заливает удивительный, прямо-таки сказочный, красновато-сиреневый свет, заставляя переливаться материю роскошных и красочных традиционных одежд, в которые местные кочевники облачаются в этот праздничный день.

Вдалеке большой табун лошадей неторопливо щиплет траву, пробившуюся сквозь очень тонкий слой снега и едва ли не полностью закрывшую его собой, в результате чего создается впечатление, что сейчас лето. Один из кочевников подходит ко мне, жестами объясняет, что собирается поехать верхом к стадам, и предлагает отправиться вместе с ним. Поскольку я, если сложить все мои экспедиции, провел более двух лет в седле, мне не составляет большого труда составить компанию этому лихому всаднику. Он быстро надевает уздечку и седло на одну из лошадей, оставленных привязанными прошедшей ночью возле юрты, и мы пускаемся вскачь по направлению к стаду коров, которых ему надлежит собрать и пригнать поближе к кочевью. Это напоминает мне о событиях тридцатилетней давности, когда мы с моим другом детства Бенуа отправились в американский штат Вайоминг и там вместе с ковбоями сопровождали огромные стада скота, двигающиеся разрозненными группами по гористой местности. Во время многочасовой езды верхом по долинам, высокогорным пастбищам и вдоль горных хребтов возникало ощущение, что мы герои какого-то кинофильма, одного из тех, которые мы завороженно смотрели в детстве и в которых фигурировали индейцы и ковбои, скачущие верхом по бескрайним и диким просторам, где обитают гризли и пумы…

Мы возвращаемся в кочевье, подгоняя коров, плетущихся перед нами. Нам помогает одна из собак, делающая вид, что кусает строптивых коров за задние ноги.

Зрелище это поистине великолепное. Я любуюсь гордой и удалой позой моего спутника, облаченного в длинную красную тунику, подвязанную на талии широкой небесно-голубой лентой. В больших кожаных сапогах, украшенных медными звездочками, и великолепной шапке из меха черно-бурой лисицы этот юный кочевник как будто явился сюда из какого-то фильма, рассказывающего о жизни Чингисхана — монгольского правителя, который создал самую большую за всю историю человечества империю и память о котором увековечена по всей Монголии в виде статуй, стел, надписей и портретов.

Меня приглашают в главную юрту, и я изумлен, в какой красивой посуде подается еда. Она такая же живописная и изысканная, как и одежда женщин. Все их поколения — от самой маленькой девочки до ее прабабушки — облачены в разноцветные, с различными украшениями одежды, блеск и шелест которых еще больше усиливают праздничную атмосферу.

Я с наслаждением выпиваю большую чашу восхитительной смеси молока и чая, однако вынужден отказаться от алкоголя и чая, которые мне предлагают. Это явно разочаровывает и очень сильно удивляет хозяев юрты, полагавших, что раз уж я вчера так мало выпил и «ничего» не съел, то сегодня утром постараюсь наверстать упущенное. Однако мне, к счастью, удается быстренько сменить тему нашего общения: я начинаю щелкать фотоаппаратом то одного, то другого из своих сотрапезников и показывать им получившиеся снимки на цифровом экране. Каждый из них настаивает на том, что должен лично сфотографироваться со мной хотя бы один раз, и я с удовольствием соглашаюсь ради этого выйти из юрты и насладиться великолепной утренней погодой.

Я связываюсь с помощью спутникового телефона с Пьером и Арно и сообщаю им свои координаты, которые показывает устройство GPS. Мои друзья говорят, что попытаются разыскать меня и проложить для нас новый маршрут по степи: я объяснил им, что не могу дальше ехать по реке, ледяная поверхность которой становится все более труднопроходимой и опасной, и что необходимо, как это уже бывало раньше, срочно найти какой-нибудь другой маршрут…

После того как Пьер и Арно долго петляют и с большим трудом и страхом преодолевают некоторые подъемы, спуски и овражки, им в конце концов удается добраться до этого кочевья, но приезжают они с плохой новостью: снега везде катастрофически мало. Кроме того, степь если и покрыта тоненьким слоем снега, то крайне неравномерно, а в некоторых местах нет и его.

— На первых пятидесяти километрах перед тобой будет немного снега, а затем начнется песчаная дорога, которая покрыта снегом лишь частично, — с немного раздосадованным видом рассказывает Арно. — Потом ты окажешься на бескрайней равнине, с которой ветер сдул почти весь снег.

— А какой там грунт?

— Трава, песок, кое-где камни.

— А много их, камней?

Пьер и Арно переглядываются.

— Трудно сказать… Мы ведь не всматривались в каждую пядь земли.

Я по собственному опыту знаю, как бывает трудно оценить качество скольжения по той или иной местности, а также степень опасности тропы для саней, так как для этого необходимо учитывать довольно много факторов. Поскольку у них есть автомобиль, мы с Арно отправляемся на разведку, рассчитывая проехать километров двадцать.

Тщательно изучив местность, я взвешиваю все «за» и «против». Арно, заметив мои сомнения, ждет вердикта, который я оглашаю, когда мы решаем повернуть назад:

— Сани, должно быть, будут хорошо скользить по мешанине из травы и снега. Кроме того, камней здесь, насколько я вижу, мало. Тут ехать будет лучше, чем по реке. Я попытаюсь проехаться здесь завтра, и тогда посмотрим, что делать дальше.