Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

30

Селенга петляет по местности, которая, по мере того как отсчитываются километры, становится все менее пересеченной. Мы оставили позади сказочные горы, которые я пообещал себе снова увидеть ближайшей осенью. В маленькой деревне, где я провел ночь, я натолкнулся на замечательного парня, который приютил меня и предложил сопроводить к верховью реки Чулуутын-Гол на двух лодках, которые мы могли бы взять напрокат в Улан-Баторе. Встреча была назначена на первое сентября.

Мы движемся быстро, пусть даже и приходится преодолевать значительную часть пути с немалыми трудностями, а именно — двигаясь по торосам. Это утомительно и для собак, и для человека, управляющего санями. Сани постоянно испытывают тряску, и нужно то и дело прилагать усилия для того, чтобы они не перевернулись на бок. Поэтому мне частенько приходится тянуть изо всех сил за рулевую дугу и использовать вес своего тела для удержания равновесия. Что касается собак, то они, будучи вынужденными перепрыгивать через ледяные выступы и куски льда, невольно толкают друг друга, поскальзываются, падают. Иногда у них застревает в трещине во льду лапа или коготь. Но тем не менее они мужественно продвигаются вперед, причем довольно быстро. Лед не везде одинаковой толщины: на некоторых участках он очень тонкий (можно сказать, что его там почти нет). Нам приходится петлять между «ловушками». Да уж, этот участок пути изобилует трудностями, и я воспринимаю его как последнее испытание перед тем, как мы пересечем границу.

Перед тем как провалиться сквозь лед (а со мной такое случалось раньше три раза), обычно имеют место своего рода «предвестники» того, что это вот-вот произойдет: треск льда, который покрывается трещинами и затем разваливается на части; цвет льда, который сам по себе является хорошим индикатором изменений в толщине; необычное поведение собак, которые резко останавливаются и начинают пятиться.

На этот раз ничего подобного не было.

Трах!

И это случилось.

Лед под санями и вокруг них просел, и я погрузился в ледяную воду Селенги. Такого рода происшествие мгновенно переводит меня в состояние раздвоения личности, в котором сознание некоторое время функционирует по-особенному. Я, с одной стороны, очень спокоен и способен обрабатывать поступающую в мозг информацию с удивительной скоростью; с другой стороны, возникает ощущение, что я смотрю на происходящее как бы со стороны, причем вижу, словно в замедленном темпе, все свои поэтапные действия с отчетливостью, позволяющей принимать правильные решения и реагировать быстро.

Информация, которую я анализирую в течение буквально одной секунды, чтобы не совершить какой-нибудь ошибки, которая может стоить мне жизни, включает в себя следующее:

— течение слабое, а потому вряд ли утянет сани, собак и меня под лед и потащит дальше вниз по реке;

— собаки (кроме Вольфа, погрузившегося в воду) находятся на участке льда, который вроде бы крепкий;

— передняя часть саней не ушла под воду. Я должен оставаться в воде, находясь в задней части саней, чтобы удерживать сани в таком положении, пока собаки тянут их вперед;

— на правом берегу растут хвойные деревья, из ветвей которых я смогу развести костер, поэтому именно туда следует немедленно направиться после того, как я выберусь из этой дыры (осталось только как-то умудриться это сделать).

Я громко кричу, но на моих собак и кричать не нужно. Им не нужны ни приказы, ни особые интонации моего голоса, чтобы осознать, насколько серьезна возникшая опасность и как быстро нужно действовать. Они и сами это понимают.

— Впере-о-о-о-о-о-о-о-о-о-од! Впере-о-о-о-од!

Мне повезло: шероховатость льда на данном его участке позволяет собакам как-то цепляться за него когтями. Не на шутку перепугавшись, они развивают невиданную мощность. Этому способствуют мой пронзительный крик и последующие подбадривания.

Собаки не вытаскивают, а буквально вырывают сани из этой дыры! А вместе с ними — меня и беднягу Вольфа, который при этом задевает лапой о край льда и слегка надрезает кожу.

— Джи-и! Джи-и-и-и-и! Мои маленькие собачки!

Бюрка направляется к берегу. Я замечаю, что она начинает сомневаться, следует ли на него взбираться.

— Да, Бюрка! Да!

Она бросается вперед, а вслед за ней и все остальные собаки поднимаются на крутой берег так легко, как будто это всего лишь небольшой бугорок.

— Хо-о-о-о-о-о, собачки!

Поскольку мороз не очень сильный — всего лишь пятнадцать градусов ниже нуля, — я без особой спешки хвалю поочередно всех собак и говорю им подбадривающие слова. Затем уже собираюсь нарубить ветвей деревьев, чтобы развести костер, но передумываю. При такой температуре в этом нет необходимости. У меня в санях имеется водонепроницаемый мешок, в котором лежат запасные сапоги, нижнее белье, носки, теплая подкладка… Я быстренько переодеваюсь, подсушиваю верхние штаны, которые окончательно высохнут уже на мне, и, выставив свою куртку на ветер и солнце, начинаю заниматься Вольфом, накладывая на его рану шов из двух маленьких стежков.

После всего этого мы снова трогаемся в путь. Вольф расположился в санях. Рядом с Дарком я поставил Казана, который чувствует себя неловко и старается бежать по возможности подальше от Дарка. Однако Дарк не обращает внимания на нового напарника и то и дело бросает взгляды назад, на своего товарища, не понимая, почему он не рядом с ним.

— Дарк, Вольф в санях, никуда он не подевался! Не беспокойся.

Однако Дарк тревожится и выставляет свое беспокойство напоказ. Что касается Вольфа, то я просто не знаю, как внушить этому идиоту, что он должен сидеть спокойно и что ему уже ничто не угрожает? При каждом толчке или резком повороте он сжимается с таким видом, словно собирается выпрыгнуть из уютного местечка, в котором я его устроил.

— Успокойся, Вольф! Успокойся!

Напрасные старания. Вольф ведь никогда ничего не понимает! Потеряв терпение, я — к превеликому удовольствию этих двух друзей — снова ставлю Вольфа рядом с Дарком. Нужно видеть, как они лижут друг другу морды, словно влюбленные. Они ведут себя так, будто не виделись целый месяц! Я не переживаю за Вольфа. Наложенные мною стежки крепкие, и рана заживет и в том случае, если он будет бежать. В связи с этой маленькой хирургической операцией я вспоминаю о шве, который наложил во время путешествия со своими товарищами на лошадях. Ален разрезал себе внутреннюю часть ладони аж до кости, причем по всей ширине. Мы продезинфицировали рану водкой и выпили несколько колпачков во время операции, длившейся целых полчаса. Мне пришлось сделать с дюжину стежков на ладони. Чтобы проткнуть мозолистую кожу, я был вынужден использовать щипцы, которые применяют, когда подковывают лошадей. Я, конечно, помучился, но в конце концов удалось сделать все лучшим образом. Сейчас шов даже не видно. Я горжусь собой как начинающим лекарем!

Одежда сохнет прямо на мне, покрываясь тонким слоем инея и льда, который я сдираю по мере того, как он образуется. Я не успел замерзнуть, поскольку адреналин, хлынувший в вены потоком огненной лавы, подействовал согревающе. Как бы там ни было, воздух далек от того, чтобы его можно было назвать ледяным. Мне так везло далеко не всегда. В Сибири я провалился под лед, когда температура была почти шестьдесят градусов ниже нуля. В подобном случае крайне необходимо суметь развести костер менее чем за две минуты. Да, именно крайне необходимо, поскольку при сильном морозе одежда, пропитанная водой, превратится в ледяную корку за несколько минут…

Примерно в это же время (я узнаю об этом позднее) Ален и Фабьен тоже проваливаются под лед. Но под ними — четыре метра воды и сильное течение, которое вполне может утащить их за собой. Благодаря быстроте действий Фабьена им удается выбраться, и они отделываются лишь сильным испугом — «ужасным испугом», как признался мне позже Ален, который очень не любит ездить по льду водоемов. Он ненавидит лед, испытывает к нему неприязнь, и лед отвечает ему тем же. Местные жители, узнав о случившемся, примчатся на помощь Пьеру и Арно, вооружившись лебедками и прочим оборудованием, которое необходимо для вытаскивания мотосаней из реки. Пройдет некоторое время, прежде чем нервное напряжение Алена и Фабьена спадет и наши первопроходцы согласятся снова отправиться в путь.

Опасных участков на реке становится все больше и больше. Я тороплюсь пересечь границу и снова оказаться в горах — а значит, на твердой земле, которая, в отличие от реки, не может меня поглотить…

За десяток километров от границы Алена и Фабьена перехватывают и задерживают местные военные. Их обоих бесцеремонно увозят на какой-то пост и допрашивают отдельно друг от друга в течение четырех часов. Выясняется, что они, сами того не ведая, проникли в район, в котором посторонним лицам находиться категорически запрещено. В результате долгих переговоров и телефонных звонков в посольство и в фирму французского погонщика собачьих упряжек Жоэля Рози, оказывающего нам содействие на территории Монголии, местные власти в конце концов вмешиваются и улаживают инцидент, который уже начал приобретать угрожающие масштабы.

Алена и Фабьена увозят на пограничный пост. Именно через этот пост, находящийся в двух десятках километров от Селенги, мне и моим спутникам разрешено покинуть Монголию со своими собаками и въехать на территорию России, а точнее вернуться туда.

Начальник пограничного поста уже разговаривал по телефону с высокопоставленными российскими чиновниками, стремящимися любой ценой избежать какого бы то ни было дипломатического инцидента, похожего на тот, что произошел со мной в Амурзете. Я знаю из надежных источников, что лично вмешался российский министр иностранных дел. Поэтому мы пересекаем границу без каких-либо затруднений, хотя выполнение формальностей и занимает много времени.

Селенга «торосизируется». Это слово мы придумали сами.

— Поначалу там имеется ледяная дорога, а затем река сильно торосизируется на протяжении двух десятков километров.

— Серьезные торосы?

— Да, довольно серьезные, но проехать можно. Мы проложили тропу по краям, так как на них лед, как правило, получше, но из-за изгибов реки приходилось частенько ее пересекать.

— Старайтесь прокладывать тропу по прямой линии и по кратчайшему пути.

Вот такие диалоги имеют место между мной и Фабьеном, когда мы разговариваем по телефону. Ален и Фабьен движутся впереди меня с опережением в одни сутки, и это позволяет покрыться ледяной корочкой тропе, которую они прокладывают на мотосанях (они едут на них вдвоем, прикрепив в виде прицепа обычные сани). Без такой тропы, поскольку никаких других не существует, мне было бы невозможно продвигаться вперед, особенно по торосам. Собаки не осилили бы и одного километра. Они ранят лапы о края ледяных глыб, тогда как мотосани разламывают эти края и измельчают ледяные обломки гусеницами.

Торосы могут быть очень разными по своей структуре в зависимости от нескольких факторов, каковыми являются: время, в которое они образовались, толщина кусков льда на настоящий момент, температура окружающей среды, сила течения, глубина воды и география реки, на которой они образовались. Вот эти торосы — весьма особенные, поскольку куски льда в них как бы вонзились один в другой и образовали настоящий ледяной хаос толщиной от пятидесяти сантиметров до метра. Эти куски льда, имеющие толщину от двух до десяти сантиметров, выступают острыми углами вверх, причем снега на этих углах нет, они немного подтаяли на солнце и зачастую могут порезать собаке лапу. Когда тропа пересекает такие ледяные поля, полозья моих саней оказываются как бы на рельсах, с которых практически невозможно свернуть, поэтому я вынужден двигаться по траектории, которую определяю не сам. Сани то и дело застревают, стонут от сильных ударов, которые они получают от торосов, как на боксерском ринге, и постоянно раскачиваются во все стороны, едва не переворачиваясь. Это утомляет, и я частенько начинаю злиться. Безусловно, ни Ален, ни Фабьен не могут «читать» реку так, как умею это делать я, однако я вынужден двигаться по тропе, которую проложили они (по крайней мере, через торосы), хотя зачастую появляются менее опасные, более легкие и более короткие варианты. Иногда на коротких участках я вижу другие тропы, которые проложили на лыжах, мотосанях, автомобиле или даже пешком местные жители, являющиеся по большей части рыбаками, лесорубами или охотниками. Собаки в таких случаях с облегчением переходят на галоп, однако наслаждаться очень быстрым бегом им приходится недолго, поскольку подобные тропы обычно всего лишь соединяют объекты, расположенные неподалеку друг от друга, например соседние лесоразработки. И мы вынуждены возвращаться на торосы.

Впрочем, я мужественно продвигаюсь вперед, утешая себя мыслью, что с каждым преодоленным километром приближаюсь к месту, где покину эту реку навсегда! Следующий, то есть последний, этап данного путешествия пройдет через горы, которые тянутся вплоть до озера Байкал и по нему. По льду этого озера мы — я и мой сын — проедем до острова Ольхон.

Когда уже начинают сгущаться сумерки, я замечаю остров, на котором видны кучи сухих ветвей и стволов деревьев, вырванных с корнями на берегах реки в результате осеннего наводнения. Это означает, что там я смогу без труда развести костер. Я отвязываю собак, и те сначала дурачатся, бегая вокруг меня, а затем начинают поспешно подготавливаться к ночлегу: готовят себе ложе на самых тоненьких из валяющихся на снегу веточек. Они разделяются на группы по две-три собаки, прижимаются друг к другу и становятся похожими на разбросанные вокруг меня большие меховые шары. Позднее, когда я ложусь на свой матрас из еловых ветвей, Бюрка, Камик и Казан подходят к моему спальному мешку. Подходят они очень медленно, настороженно наблюдая за тем, как я отреагирую.

— Идите сюда, собачки! Иди сюда, мой Камик! И ты, Казан… И ты, моя Бюрка…

Почувствовав уверенность, они, виляя хвостами, укладываются рядом и тихонечко тыкаются в меня мордами, напрашиваясь на ласки, а когда я начинаю их гладить, издают тихие звуки, которые означают: «Еще разок погладь! Еще разок…»

Сегодня вечером я — царь.

Ночь прекрасна. Уютно устроившись в спальном мешке на подстилке из ветвей и положив руку на одну из своих собак, я очень долго лежу с открытыми глазами, глядя на звезды.

Я засыпаю рядом со своими четвероногими спутниками через довольно продолжительное время после того, как гаснет костер, — засыпаю со счастливой, умиротворенной, безмятежной улыбкой.