Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

19

Рано утром весь клан, одетый в праздничные одежды, уже собрался и помогает мне надевать упряжь на собак, собирать вещи и укладывать их на сани, где — невзирая на возражения с моей стороны — уже лежит мешок, наполненный сушеным мясом, пирогами и хлебными лепешками. Мы долго обнимаемся, понимая, что наверняка никогда больше не увидимся, но при этом радуясь, что нам довелось пообщаться, что в нашей жизни был этот замечательный день, когда мы встретили много новых людей и который будет связан в нашей памяти со множеством интересных событий. Поскольку меня пригласили погостить во все соседние кланы, я предчувствую, что в ближайшие ночи не придется много спать под открытым небом. Поскольку сейчас праздник и все ездят друг к другу в гости, известие о моем появлении очень быстро распространилось по степи.

— Представляете, к нам, наверное, приедет француз с десятью собаками и санями!

— Санями?

— Да. Эти сани тянут десять собак, которые мчатся со скоростью лошади, скачущей рысью, и способны бежать с такой скоростью в течение шести, восьми и даже десяти часов!

— Десяти часов?

— Да. Собаки этого странного француза могут пробежать за один день больше ста километров!

— Невероятно! А куда он направляется?

— В Баширет. А затем через Хэнтийские горы аж до самого озера Байкал.

— И откуда он едет?

И так далее, и тому подобное… Если тот, кто рассказывает, чего-то не знает об этом французе (о котором он узнал от кого-то еще, который, в свою очередь, тоже узнал о нем от кого-то еще), то попросту начинает фантазировать, расхваливая собак и их погонщика и сочиняя мне репутацию, не имеющую никакого отношения к реальной действительности данной экспедиции, которая не несет в себе ничего героического. Это ведь всего лишь длинное путешествие, в котором, если кто-то и заслужи вает похвал, так это только мои собаки.

Они, кстати, после суток отдыха и дня, проведенного на ярком февральском солнце, вихрем устремляются вперед. Несколько секунд спустя я уже далеко от своих новоиспеченных друзей, которые, как я слышу, еще что-то кричат мне вслед. Я оборачиваюсь в последний раз, а затем исчезаю у них из виду за вереницей ольх, растущих вдоль реки, по поверхности которой больше ехать не буду, потому что она замерзла недостаточно хорошо и таит в себе много опасностей. Собаки, похоже, ужасно рады тому, что им не нужно бежать по коварному льду, а потому мчатся сейчас с большим рвением. Сани движутся с красивым посвистыванием, подминая под себя торчащую из-под снега траву. Ее стебли высотой от пяти до двадцати сантиметров зачастую скрывают тоненький слой снега, покрывающего землю. Сани скользят по этой смеси травы, снега и песка с легкостью, на которую я никак не рассчитывал.

Я мчусь на упряжке в течение доброй четверти часа, а затем останавливаю собак, начав беспокоиться из-за того, что высокая трава, чьи стебли похожи на нить для нарезки сливочного масла, может запутаться между пальцами собак, вызвать раздражение или порезать кожу между ними. Собаки рассержены тем, что их вдруг остановили, и шумно выражают свое недовольство. Поскольку на этой рыхлой массе из песка и травы от якоря нет никакого толка, я кладу сани на бок. Дарк и Вольф пытаются вдвоем сдвинуть их с места.

— Да-а-а-а-а-а-арк! Нет! Во-о-о-о-ольф! Нет!

Я кричу довольно громко, чтобы дать им понять, что не шучу. За те двадцать минут, которые требуются для того, чтобы надеть на сорок лап ботинки, я несколько раз прикрикиваю на собак угрожающим тоном. Не так-то просто надеть ботинки волнующимся собакам, которые то и дело дергают лапами, поэтому, завершив эту работу, я вздыхаю с облегчением и поднимаю сани, чтобы снова тронуться в путь.

Едва я ставлю сани на полозья, как собаки, изнывающие от нетерпения, сразу же пытаются потащить их за собой. Они как будто сговорились: «Ну ладно, постояли — и хватит. Сейчас продолжим путь и уже долго не будем останавливаться!»

Мы отправляемся, и я, образно говоря, отпускаю поводья. Собаки бросаются в галоп, и мы мчимся по травянистой равнине со средней скоростью более двадцати километров в час и не делаем ни остановки на протяжении по меньшей мере трех часов. Я — на седьмом небе. Я даже и не надеялся, что мы сможем мчаться по степи так быстро и так легко. А я еще сомневался, покидать русло реки или нет!

Некоторые люди полагают, что местность в степи — однообразная и ничем не примечательная. Я тоже раньше так думал. В действительности все иначе. Это бескрайнее море травы, и, если смотреть на перемещающуюся линию горизонта на дальнем краю видимой части, убеждаешься, что Земля и в самом деле круглая. Все вокруг радует глаз сказочным пейзажем, раскрывая свою красоту в течение дня таким разнообразием красок, что начинает казаться, будто их число безгранично. Это философское пространство, в котором погружаешься в среду, где нет почти ничего, чтобы наполнить сердце глубокими чувствами.

Я путешествую по этому морю, как моряк путешествует по морю настоящему, — от одного объекта на карте к другому. Я покинул русло реки и через несколько сотен километров подъеду к горам и лесу.

Мы мчимся вперед, и удовольствие, которое собаки получают от бега, очаровывает меня до такой степени, что, когда мы встречаем всадника или видим вдалеке какую-нибудь юрту, я — хотя это и невежливо — не останавливаюсь, а всего лишь дружески машу рукой. Мне хочется подарить собакам этот стремительный бег, в котором они так нуждаются. Перед нами сейчас прямолинейный и скоростной участок пути — такой, какой обожают марафонцы и какой мы заслужили. Очень заслужили.

Несмотря на ужасный ветер, который частенько «приглаживает» степь, трава тянется вверх над тоненьким слоем снега, поскольку ее стебли, как в одной из басен Лафонтена, «сконструированы» так, чтобы сгибаться, но не ломаться.

Ветер — великая опасность в степи. Казе — бог ветра. Его боятся и уважают. Мне не хотелось бы, чтобы он настиг в степи меня и моих собак. Мне не хотелось бы, чтобы он налетел на нас на этой открытой местности, в которой нет ни одного овражка и вообще ничего такого, где можно было бы укрыться. Если такое произойдет, нам придется попытаться побыстрее найти какую-нибудь юрту, сконструированную так, чтобы ветер обтекал ее корпус, — юрту круглую и низкую, способную устоять даже при самых сильных порывах ветра.

Но пока что погода идеальная. Ярко светит солнце. Хороший морозный день. Безветренный день. Мы мчимся вперед. Более ста двадцати километров за день почти без каких-либо затруднений, если не считать нескольких каменистых участков. Собаки наслаждаются так же, как и я. Я не устаю любоваться великолепием этих бескрайних просторов, на которых обитают дикие газели и где мы время от времени видим табуны лошадей, пасущихся на воле под ненавязчивым присмотром пастухов. Табуны эти, завидев нас, скачут навстречу, чтобы получше рассмотреть потенциального врага, каким мы для них являемся, и бросить нам вызов в скорости бега. Жеребец-производитель, мчась впереди, ведет за собой свой гарем. Эта группа лошадей скачет некоторое время рядом, бросая на нас оценивающие взгляды, а затем сворачивает в сторону. Собаки мало-помалу привыкают к таким — довольно частым — «визитам» и начинают воспринимать все это как игру, охотно соперничая в скорости с лошадьми, скачущими галопом.

Монгольские газели с белым хвостом живут стадами, которые могут насчитывать несколько сотен голов. Будучи необычайно резвыми, они способны совершать впечатляющие прыжки и легко развивать скорость до шестидесяти километров в час. Мы ни разу не оказывались ближе чем на пятьсот метров от них, тем не менее смогли их рассмотреть. Они вызывают восторг у моих собак, особенно у заядлой охотницы Квест, которая с удовольствием поймала бы и слопала одну из этих газелей. Монголы, как и в былые времена, охотятся на этих грациозных животных на лошадях. Они бросают веревку, два конца которой обвязаны вокруг небольших камней, та обвивает ноги газели, животное падает, и его убивают. Мясо газелей монголы съедают, а шкуру и рога забирают с собой.

Несмотря на то, что я встречаю тысячи таких газелей и создается впечатление, что их много, в действительности популяция этого вида антилоп сокращается, потому что им приходится конкурировать с сорока миллионами голов скота, который питается той же самой травой, растущей в степи.

Начиная с четырех часов дня — после того как мы двигались вперед в течение более десяти часов, сделав только одну остановку около полудня, — я начинаю всматриваться в степь, пытаясь найти белое пятно юрты, возле которой можно было бы сделать привал. И вдруг впереди появляется скачущая нам навстречу группа кочевников. Четверо подростков с веселыми и приветливыми лицами жестами показывают, чтобы я следовал за ними. Прежде чем согласиться, я пытаюсь выяснить, сколько уйдет времени на то, чтобы доехать до их юрт, однако у меня ничего не получается: по их жестам невозможно понять, идет речь о нескольких минутах или о нескольких часах. Поскольку то направление, которое они мне показывают, совпадает с направлением, в котором мне следует ехать, я в конце концов решаю последовать за ними, стараясь подстраиваться под скорость лошадей, скачущих крупной рысью. Добрых полчаса спустя я наконец-то вижу вдалеке несколько юрт. Именно к ним скачут мои спутники. Там меня ждут приют, тепло, еда и общение с местными жителями.

Как обычно, мне не удается получить надежную информацию. Один из моих собеседников-монголов заверяет, что мне нужно повернуть немного к западу, чтобы обогнуть каменистую зону. Другой же утверждает, что я должен двигаться на восток, чтобы решить ту же самую проблему. Третий убеждает меня поехать по наиболее короткому пути, то есть напрямик, чтобы «пробраться» между двумя «плохими» зонами, расположенными, по его утверждению, к востоку и к западу от моего маршрута. Как мне все это знакомо!

За тридцать лет, в течение которых я путешествую по северным странам, мне всегда было очень трудно найти людей, способных предоставить подробную и достоверную информацию. Это все равно, что желать невозможного. У индейцев, эскимосов, бледнолицых охотников-звероловов и других обитателей Севера не такое представление о времени и о расстояниях, как у нас, жителей Запада. Их заботы отличаются от моих забот, потому что мы путешествуем разным способом и по разной причине. Поэтому получаемые от них сведения зачастую оказываются бесполезными и абсолютно не адаптируемыми под конкретную ситуацию, в которой нахожусь я. К этому добавляется еще то обстоятельство, что никто из них не признается, если не имеет ответа на тот или иной вопрос. Они не могут признать, что, прожив пять десятков лет на какой-то территории, толком ее не знают и не могут объяснить вам, путешественнику, по какому маршруту следует ехать. Поэтому обычно они начинают что-то выдумывать и, следуя их ошибочным указаниям, вы заезжаете черт знает куда, ругаясь про себя: «Да этот тип, похоже, здесь никогда и не был!» Именно так часто и происходит, но вы слишком поздно отдаете себе в этом отчет. Если вы повернете назад и увидите того человека, который ввел вас в заблуждение, он будет отвечать на ваше возмущение весьма уклончиво.

— Ты ведь мне говорил, что я найду дорогу в этой долине! Я изъездил ее вдоль и поперек, но не нашел там никакой дороги. Вообще никакой!

— Правда? Дело в том, что когда-то там имелась дорога…

— То есть как это «когда-то»? Ты уверял меня, что эта дорога существует!

— Вообще-то, я думал, что она и в самом деле существует до сих пор.

— А как давно ты не ездил по этой долине?

— Этого я уже не помню. Наверное, довольно давно… Такого типа диалогов у меня было несколько сотен. Беспечность тех, кто указывает путь таким образом, иногда настолько вопиющая, что хочется схватить их за волосы и шибануть головой о сани.

Чтобы уменьшить риск того, что меня направят не туда, куда нужно (во всех смыслах этой фразы), я стал применять методику расспросов, которой пользуются полицейские, когда хотят проверить правдивость показаний свидетелей. Она заключается в том, что нужно уметь углубляться в детали. Полицейский может себе это позволить. Он может даже это потребовать. Гораздо труднее применять данную методику, когда имеешь дело с человеком, который оказывает тебе услугу. Или думает, что оказывает. Тут нужно полагаться на собственную интуицию, стараться руководствоваться тем, что говорят карты, и никогда не считать абсолютно достоверными полученные сведения, если только они не подтверждаются другими лицами. И уж лучше при этом проверить три раза, чем два!

Я решаю поехать по кратчайшему пути к деревне Баян-Адарга, после которой вроде бы должны появиться деревья, а местность — стать холмистой. Стало быть, там уже должен лежать снег. А пока вокруг меня одна лишь степь. Море, на котором я не стану делать крюков, чтобы объехать те или иные каменистые зоны.

Между моим нынешним местоположением и деревней Баян-Адарга имеется маленькое селение, которое я заприметил и расстояние до которого знаю точно, потому что мне его показывает устройство GPS.

Таким образом, меня (уже в который раз!) ждет неизвестность. Где я лягу спать сегодня вечером? Под открытым небом или в юрте? Сколько километров мы сможем проехать — десять или сто? С кем нам доведется встретиться? Поднимется ли ветер?

Очень много вопросов, но очень мало ответов. В ходе эволюции человек постарался снизить подстерегающую его опасность во всех областях своей жизнедеятельности, сделать предсказуемым то, что ранее было непредсказуемым, упорядочить свой рабочий день с точностью до минуты, устранить бардак и хаос, возникающие в результате влияния внешних факторов или без них, и подавить все, что противится его воле, следовательно, считается недопустимым.

Однако разве не за этим я приехал сюда? Я приехал для того, чтобы не знать, что меня ждет сегодня и что меня ждет завтра. Для того, чтобы позволить окружающей среде, небесам и собакам навязывать мне все время изменяющиеся темп и маршрут движения.

Мне вспоминаются слова выдающегося датского исследователя Кнуда Расмуссена: «Дайте мне зиму и собачью упряжку, а остальное оставьте себе!»