Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

24

Разве могло мне прийти в голову, что всего лишь одной короткой ночи хватит для того, чтобы я набрался сил для дальнейшего путешествия? Природа творит чудеса. Обильная пища, шесть часов крепкого сна — и мое настроение снова становится боевым.

Мои друзья не отстают от меня, пусть даже мне и не сразу удается уговорить их снова отправиться в путь. Я путешествовал с эскимосами, индейцами, тофаларами, бурятами, эвенками и многими другими обитателями северных стран, которые я очень люблю, однако ни разу не встретил того, кому нравилось бы отправляться в путь с утра пораньше, да еще и без долгих сборов. Я же очень не люблю мешкать именно в это время суток, когда дорога зовет меня сильнее всего. Сказать, что я нетерпеливый, — это значит очень сильно приуменьшить. Мои друзья полагают, что следовало бы придумать слово, отражающее это нетерпение, которое является почти болезнью и которое я проявляю практически при любых обстоятельствах, а особенно непосредственно перед отъездом. Я очень не люблю, протранжирив утреннее время, с наступлением темноты застрять где-нибудь на середине дневного этапа, чувствуя при этом, что день прошел впустую.

Сегодня мороз довольно чувствительный: температура в начале дня опускается почти до минус сорока. Мы трогаемся в путь в тот момент, когда красноватое солнце появляется из-за гребня горы, находящейся прямо перед нами.

Толщина снежного покрова теперь уже значительная. Кряхтя, я толкаю сани вперед, чтобы помочь собакам. Ситуация еще больше усложняется, когда мы покидаем эту широкую долину и оказываемся в соседней долине — более узкой, на другом конце которой нам снова придется преодолевать перевал. К снегу добавляется еще одна проблема, новая для меня, — заросли ольхи. Они такие густые, что я иногда вижу не дальше передней части своих саней, а от лошадей, вслед за которыми мы продвигаемся, я вижу только торчащие из зарослей головы. Как мне управлять упряжкой в таких условиях? Справятся ли собаки без моего вмешательства? Они справляются, подбадриваемые Бюркой, которая проявляет исключительную стойкость.

— Хорошо, моя Бюрка! Очень хорошо!

Мои комплименты ее очень радуют. Она, пожалуй, прошла бы и сквозь пламя, если бы я ее об этом попросил! Ну как я мог подумать, что Бюрка позволит мне усомниться в ее способности эволюционировать в качестве головной собаки? Позади нее — но вместе с ней — другие собаки прилагают максимум усилий, действуя солидарно, без какого-либо соперничества или ревности. Даже Мивук, хоть я и отодвинул его на второе место позади Бюрки, не обижается на меня и изо всех сил тянет свою постромку.

— Хорошо, мой Мивук! Хорошо, собачки!

Я перечисляю их всех, чтобы подбодрить. Мы преодолеваем ужасную зону, представляющую собой что-то вроде большого лосиного болота (я замечаю троих лосей и множество лосиных следов во всех направлениях). Болото это полностью заросло ольхами, за исключением лишь сети маленьких ручейков, которые соединяются друг с другом и по которым мы иногда пытаемся двигаться. Мы регулярно наталкиваемся на узкие проходы между деревьями, через которые лошадям протиснуться гораздо легче, чем десяти собакам и саням, которые эти собаки тащат за собой. Сказать, что я обливаюсь потом, — это значит соврать, потому что я не просто обливаюсь, а буквально истекаю потом.

Главная трудность такого типа ситуации заключается в том, чтобы суметь сохранить хладнокровие и удержаться от ругательств, которые так и хочется обрушить на окружающий мир и которые собаки наверняка примут на свой счет. Нужно, наоборот, абсолютно спокойно преодолевать каждое препятствие, анализируя, каким образом с ним будет проще справиться, и постоянно подбадривать собак. Если сани перевернутся, упадут в яму, застрянут, ни в коем случае нельзя нервничать, а особенно — что-то сердито кричать.

— Хорошо, мои маленькие собачки! Хорошо!

Сани перевернулись и лежат полозьями верх: при попытке преодолеть крутой берег ручья один полоз застрял в густом кустарнике. Я оставляю их в состоянии крайне неустойчивого равновесия, и, как только я ослабляю натяжение веревки, они обрушиваются вниз, в своем падении увлекая за собой нескольких собак, в том числе Кали, Казана, Хэппи и Камика, которые тут же запутываются в своих постромках.

— Тихонько! Тихонько!

Запутавшиеся собаки скулят, рычат, грызут постромки, пытаясь высвободиться… Я помогаю им это сделать, отщелкивая карабины, соединяющие постромки с потягом. При таком кавардаке у меня не остается другого выбора, кроме как высвободить всех собак, навести порядок в упряжи и затем снова подсоединить к потягу хвостовые и шейные постромки. Собаки, фыркая, собираются возле меня. Некоторые из них пытаются лизать мне лицо, другие с интересом наблюдают за моими действиями с таким видом, как будто напряженно размышляют, чем бы они могли мне помочь. Я разгружаю сани и вытаскиваю их из ямы, в которую они свалились. Затем я тащу их, выбираясь из кустарника, аж до границы соснового леса, в котором мои проводники продолжают прокладывать глубокую тропу в толстом снежном покрове. Вслед за санями я перетаскиваю весь свой багаж, делая при этом с десяток ходок туда и обратно. За мной увязываются несколько собак, тогда как остальные отправляются вслед за Квест охотиться на куропаток, скрывающихся в зарослях ольхи. Я догадываюсь об этом еще до того, как вижу, что многочисленные группы куропаток, хлопая крыльями, пускаются наутек, и слышу разочарованное тявканье Квест, увидевшей, что ее потенциальная добыча благополучно удирает. Я не вмешиваюсь. Мои собаки вполне заслужили подобный отдых и подобное развлечение.

Мне необходимо снова загрузить сани, упорядочить упряжь и подсоединить постромки к потягу. Я делаю это без особой спешки, чтобы, когда мы снова продолжим движение, упряжь была в полном порядке, а груз на санях — аккуратно уложен и должным образом закреплен.

Конные проводники успевают значительно оторваться от меня, и это очень хорошо, потому что, когда собаки следуют за лошадьми на близком расстоянии, и те и другие раздражают друг друга.

Разобравшись с санями и упряжью, я свистом зову собак, которые еще не возвратились ко мне. Квест и ее товарищи по охоте — Дарк, Вольф, Хэппи и Кали — выскакивают из зарослей с большим проворством. Я улыбаюсь, когда вижу, как они со счастливым, радостным видом бегут ко мне, как будто боялись, что я могу отправиться в путь без них!

Кроме зарослей кустарника и оврагов наше продвижение вперед задерживает снежный покров, толщина которого все время возрастает. Иногда он даже заставляет нас остановиться. Сани и собаки буквально плывут по белому морю снега. Пытаясь «вынырнуть» из него, собаки делают большие прыжки, но у них не всегда получается тащить сани за собой, и зачастую мне приходится толкать их сзади.

Мы движемся к верхней точке перевала, покидая при этом лес на высоте, где имеются лишь редкие лесочки, состоящие из маленьких чахлых хвойных деревьев, почти полностью заваленных снегом, толщина которого в некоторых местах достигает двух метров. Подумать только, а я ведь еще совсем недавно расстраивался из-за того, что снега мало!

— Вперед, собачки! Вперед!

Бюрка совершает прыжки, как какой-нибудь козленок, пытаясь вырваться из пушистой белизны, в которой она утопает. Мивук, Квест и Юник делают то же самое, оставляя позади себя что-то вроде траншеи, по которой остальные собаки уже могут медленно тащить за собой сани. Тащат их в основном Дарк и Вольф, находящиеся непосредственно перед санями, а мы с Камиком и Казаном им помогаем, как можем. Два брата, Хэппи и Кали, поставленные в середине упряжки, то прокладывают тропу вместе с теми, кто находится перед ними, то — когда это у них получается — тащат сани вместе с теми, кто находится позади них.

Как бы то ни было, мы продвигаемся вперед, и даже быстрее, чем лошади, которые сильно устают, утопая в снегу по грудь. Моим друзьям-монголам несколько раз приходится слезать с лошадей и идти пешком перед ними. Как раз перед перевалом ситуация осложняется из-за ветра, который так «утрамбовал» снег, что протискиваться сквозь него становится все труднее и труднее. Лошади фыркают и часто останавливаются. Проводникам приходится немало потрудиться, чтобы заставить лошадей двигаться вперед, делая прыжки, которые их быстро утомляют. Что касается меня, то я вместе с собаками настойчиво преодолеваю метр за метром.

Целый час таких усилий — и мы наконец-то оказывается в верхней точке перевала, минуем ее и с радостью для себя обнаруживаем, что впереди нас ждет более пологий склон с менее толстым снежным покровом. Собаки снова могут тащить сани по траншее, которую оставляют позади себя лошади. Я всего лишь стараюсь направлять упряжку так, чтобы сани двигались как можно более плавно. Однако такая легкая и доставляющая немало удовольствия, пусть даже и медленная, езда длится недолго: как только мы снова въезжаем в лес, опять начинается неразбериха.

Все эти трудности мешают мне любоваться красотой пейзажа, потрясающей красотой. Эти горы — сказочные, величественные, с красивыми вершинами, желтовато-коричневый цвет которых резко контрастирует с белизной снега и пронзительной голубизной неба. Кое-где — и вблизи, и вдали — бросается в глаза приятный зеленый цвет сосновых боров. Долина переливается тысячей огоньков, отражаемых льдом и снегом, а также голубоватой водой, струящейся повсюду понемногу. К этому добавляется необычайно разнообразная фауна, следы которой я встречаю везде. Иногда удается увидеть и самих животных — диких баранов, оленей, косуль, кабанов и лосей, а также многочисленных хищников (таких как волки и рыси).

Конечно же. Квест и в гораздо меньшей степени Дарк и Вольф не упускают ни малейшей возможности понюхать следы и едва не впадают в истерию, если они оказываются свежими. У них вызывают сильное волнение исходящие от следов запахи диких животных, а поскольку эти запахи для них приятные, они служат своего рода компенсацией за трудности, которые нам приходится преодолевать.

К вечеру я чувствую себя таким же измученным, как и в предыдущий день, но при этом испытываю удовлетворение оттого, что мне удалось справиться с двумя главными препятствиями — теми самыми двумя перевалами, которые мы преодолели вчера и сегодня.

Я разговариваю об этом со своими проводниками-монголами, усевшись вместе с ними вокруг костра. Они подтверждают, что большая часть трудностей уже позади и условия нашего продвижения должны улучшиться. Тем не менее меня отнюдь не охватывает благодушие, поскольку еще никто не проходил по этому маршруту ни этой зимой, ни в предыдущие зимы, не считая одного из моих проводников (который, кстати, очень уклончиво отвечает на вопрос, знает ли он эти места). Наши разговоры ограничиваются техническими проблемами. Проводники вежливо отвечают на вопросы более личного характера, но не очень стремятся поддерживать разговор и явно выражают желание побыстрее уйти в свой шатер, где они поддерживают тепло с помощью маленькой разборной дровяной печки, изготовленной из тонкого листового железа. Чингун — монгол, хорошо разговаривающий по-французски, — проявляет гораздо больше общительности (или же любопытства), и мы рассказываем друг другу о наших странах, сравнивая преимущества и недостатки одной и другой. Чингун, в частности, рассказывает мне об экономике Монголии, в которой сейчас начинается настоящий бум в результате того, что были обнаружены огромные залежи полезных ископаемых. Благодаря своей близости к Китаю, который, как известно, является ненасытным потребителем сырьевых материалов, Монголия должна в ближайшем времени вступить в период очень быстрого (одного из самых быстрых в мире) экономического роста. Это не обойдется без сильных потрясений, и такая перспектива беспокоит моего собеседника, хотя он и с восторгом относится к прогнозируемому экономическому росту. И в самом деле, несмотря на вопиющую слабость своей инфраструктуры, Монголия могла бы стать одним из ключевых игроков на энергетическом рынке, и ее судьба в этом случае могла бы быть похожей на судьбу такой страны, как Катар. Однако при этом неизбежно возникает вопрос: а нужно ли это Монголии? Я весьма далек от обидно высокомерной идеи уготовить для этой страны роль этнологического, культуроведческого и экологического музея, но, поскольку я видел истинное счастье тех кочевников, которых встречал в степи и в горах, полагаю, что такой вопрос вполне резонный. Не потеряют ли они больше, чем приобретут? Что принесут монголам дополнительные ресурсы, если им вполне хватает того, что у них уже есть, и если они и так уже живут в свое удовольствие, не претендуя ни на что другое? Я это знаю потому, что подолгу обсуждал подобные вопросы со многими из них. Точно такие же разговоры я вел в Сибири с моими друзьями-оленеводами, а именно с эвенками, с которыми я близко знаком, так как провел в их компании больше года, и с которыми я часто разговаривал на такие фундаментальные темы, затрагивая их проблемы, в том числе проблему выживания культуры и сохранения самобытности.

— Это в Улан-Баторе монголы мечтают об обогащении, — утверждает Чингун, — а в степи кочевники не очень-то дружелюбно относятся ко всем этим компаниям, которые бурят землю и хотят извлечь из нее богатства, к которым они не имеют никакого отношения.

— Как это все будет происходить, всем известно. Эти компании профинансируют строительство дорог, выплатят компенсацию тем кочевникам, чьему скоту будет нанесен ущерб в результате добычи полезных ископаемых…

— В таком случае этим кочевникам уже не нужно будет работать, и они от безделья начнут пьянствовать. Подобное уже кое-где происходит.

— Да, эта история повторяется повсюду. Затем некоторые из них купят себе красивые автомобили, это вызовет нездоровую зависть. Возникнут новые потребности, которые люди станут удовлетворять, устраиваясь на работу в эти компании. Монголы постепенно забросят свой скот, свои юрты, свою прежнюю жизнь, которая, несомненно, незатейлива, но зато полна радостей, песен, гармонии…

— Да, именно так. И тут уж ничего не поделаешь. Так устроен мир.

Мы сидим при свете освещающего и согревающего костра посреди сказочных диких гор, через которые я еду в компании монголов-кочевников, не имеющих никакого другого богатства, кроме своей самобытности, и наш разговор, как никогда раньше, приобретает сладковато-горький вкус.