Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

25

Утром, когда в разных местах над землей еще тянутся полосы холодного серого тумана, плотность которого мешает лицезреть окружающую нас местность, я пересекаю настоящий эдемский сад. Поначалу мы неожиданно замечаем шестерых лосей, спокойно пасущихся на заросшей ольхами равнине, вдоль которой мы едем по своего рода снежному коридору, петляющему между лесом и кустарником. Затем мы видим огромного волка, который, стоя неподвижно на каменном выступе, долго смотрит на нас, а затем медленно поворачивается и, сойдя с выступа, исчезает в густом лесу. Вдоль его хребта вплоть до основания белого хвоста по серой шерсти тянется черная полоса. Со стороны кажется, что волк надел свой праздничный костюм. Продвигаясь дальше, мы нарушаем покой нескольких компаний глухарей: кое-кто из этих больших черных птиц-самцов с шумом взлетает с сосновых ветвей, на которых они провели ночь. Наконец на склоне, открытом ветру, где снежный покров уже более тонкий, мы вспугиваем оленье стадо, состоящее из оленей-самцов, олених и маленьких оленят, которые разгребают копытами снег, чтобы добраться до травы. Склон горы, усеянный многочисленными большими углублениями, которые олени вырыли копытами и рогами, похож на швейцарский сыр. Потревоженные нами животные с неохотой покидают склон.

Собаки, конечно же, испытывают прилив бодрости этим утром, когда встречают много дичи, а потому энергично протискиваются по траншее, которую проложили в глубоком снегу лошади, но которая, к сожалению, слишком узкая. Постоянно цепляясь за один из ее краев, а то и за оба, сани тормозят рвущихся вперед собак, и наше продвижение из-за этого все время задерживается. Тем не менее мы мужественно справляемся со всеми трудностями, надеясь оказаться сегодня вечером у маленького озера, из которого вытекает ручей. По льду этого ручья я рассчитываю добраться до реки Орхон.

Теперь, когда рельеф местности стал более пологим и мы движемся по большим высокогорным долинам, главная трудность заключается в том, чтобы как-то преодолевать толстый слой снега, по которому собаки скорее плывут, чем бегут.

Я оставил Бюрку во главе упряжки одну. Две головные собаки на такой чрезмерно узкой тропе будут лишь мешать друг другу. Одна из них будет постоянно цепляться за край проложенной лошадьми траншеи — так, как это делают стоящие во второй паре Квест и Мивук. Эти бедняжки устраивают настоящую возню, вовсю толкая друг друга плечами, потому что только один из них может беспрепятственно протиснуться по траншее. В этой игре Квест не намерена уступать. Нужно видеть, с какой самоуверенностью она отталкивает в сторону Мивука. Это настоящая игра в пинг-понг, вызывающая утомление и стресс, поскольку, когда одна из этих двух собак оказывается вдавленной в край траншеи, ей необходимо оттуда выбраться еще до того, как постромка натянется и грубо дернет ее вперед. Чтобы поберечь их силы и не дать им приуныть, я то и дело меняю пару собак, находящихся позади Бюрки. Только Дарк и Вольф — «труженики тыла» — не вовлечены в тяжкую работу первопроходцев и постоянно остаются на одном месте. Я помогаю собакам, как могу, и изо всех сил толкаю сани сзади, стараясь, чтобы они располагались строго в центре тропы. При каждой нашей остановке я хвалю собак и щедро осыпаю их ласками, пытаясь при этом отдышаться.

— Хорошо, мои собачки! Обещаю, мы скоро выберемся отсюда, из этого снежного моря!

Ни одна из моих собак не падает духом, все они борются с непоколебимым упорством и мужеством. Они настоящие бойцы. Мне очень нравятся эти собачки!

Красота местности, по которой мы передвигаемся, отчасти компенсирует тяжесть преодолеваемых нами трудностей.

Буквально каждую минуту я невольно любуюсь этой красотой и восхищаюсь величием того, что вижу, пусть даже физически мне сейчас тяжело. Очень тяжело. После двух месяцев больших физических нагрузок, которым я подвергался по меньшей мере двенадцать часов в день, я испытываю настоящее блаженство от осознания того, что мое тело пятидесятилетнего мужчины окрепло и что оно способно преодолевать трудности, связанные с движением по такой местности. Я потерял около шести килограммов веса, но мышцы мои округлились. К сожалению, я отчетливо чувствую, что моя ловкость уже не та, какой она была в тридцать лет, когда я мог выполнять на санях настоящие акробатические трюки. Это начало конца, естественное и неотвратимое, меня, конечно же, пугает… Но что я могу сделать, кроме как примириться с этим? Бывают битвы, выиграть которые невозможно, и мне скоро придется, как принято говорить, навсегда повесить свои рукавицы на гвоздик, однако до этого момента я вместе с собаками еще успею написать несколько страничек в книге своей жизни погонщика собачьей упряжки. И поскольку это будут последние страницы, то я отношусь к переносимым сейчас трудностям уже совсем по-другому, используя каждый миг по максимуму и даже наслаждаясь им. Я всматриваюсь в пейзажи, чтобы получше запечатлеть их в своей памяти, которая и так уже слишком многое утратила…

Я путешествую, используя неточную крупномасштабную карту, которая не позволяет узнать местонахождение озера, поэтому расстояние, отделяющее нас от него, остается мне неизвестным. Проводники заявляют, что добираться до него еще часа два, но я знаю, насколько неточной может быть подобная информация.

Иногда мы более-менее долго движемся по лосиным тропам. Поскольку тропы эти прихватило морозом, мои собаки наконец-таки оказались на твердом снегу и сразу же перешли на рысь, однако такое обычно длится недолго, а возвращение на рыхлый и глубокий снег воспринимается еще более болезненно.

Лишь с наступлением сумерек мы наконец-то прибываем, чувствуя себя изнуренными, на берег озера, а именно туда, где из него вытекает небольшой ручей. Подо льдом течет тонким потоком вода, и я, сделав прорубь, черпаю воду и пою ею в несколько заходов собак. Эта благословенная свежая вода дает мне возможность увлажнить крокеты. Я увеличиваю порцию, выдаваемую собакам, потому что знаю, как много калорий потребовала физическая нагрузка, которой они подверглись сегодня.

Завтра лошади уже не смогут отправиться по тому же маршруту, что и собаки. Они, чтобы достичь долины реки Орхон, сделают большой и запутанный крюк в обрывистых горах. На санях по такому маршруту не поедешь. А лошади не смогут идти по скользкой поверхности замерзшего ручья. Если бы даже они и согласились пойти по льду, то рано или поздно поскользнулись бы и сломали ноги. Поэтому здесь мы разделимся. Ален и Фабьен, которые отправились в путь из деревни, расположенной на другой стороне этого горного массива, и проследовали сначала по реке Туул, а затем по реке Орхон, должны были проложить тропу до того места, где я сейчас нахожусь, но их здесь все еще нет, и новости, которые мы получаем от них по спутниковому телефону, отнюдь не оптимистические. Мои друзья заблокированы снежной слякотью, которой, по их словам, река в некоторых местах покрыта полностью. Объяснения, которые они дают, меня не очень-то убеждают, однако факт остается фактом: тропа отсутствует, а они вдвоем пока что заблокированы. Слушая их рассказ, я думаю, что страх взял у них верх над разумом. У Алена очень мало опыта пребывания на льду, а у Фабьена его и вовсе нет. Они забрели в зону, в которую вообще не должны были соваться, и теперь, перепугавшись, не осмеливаются продвигаться дальше.

Мы — я и Чингун — решили, что поедем вместе. Поскольку наверняка потребуется прокладывать тропу пешком, это позволит нам сменять друг друга. Я чувствую, что есть какая-то напряженность между Чингуном и некоторыми из моих проводников. Перед тем как они отправляются в путь, разговор между ними ведется на слегка повышенных тонах, однако я не могу получить ни малейших разъяснений по поводу того, что происходит.

— Ничего не происходит! Ничего! Все в порядке, — уверяет меня Чингун.

Я понимаю, что это какие-то внутренние разборки между монголами и мне не следует вмешиваться.

Впрочем, я и не горю желанием это делать.

На рассвете сиреневое небо и тридцатиградусный мороз свидетельствуют о том, что нас ждет еще один погожий день. Вот уже семь недель, как я не видел ни облачка, ни снежинки, если не считать одного пасмурного дня в Монголии. Настоящий рекорд, представляющий собой еще одну аномалию и являющийся очередным подтверждением того, что с климатом творится черт знает что.

Небольшой ручей, по льду которого мы пытаемся идти, имеет в том месте, где вытекает из озера, неполных два метра в ширину. Он постоянно петляет, причем повороты русла зачастую такие крутые, что вписываться в них с упряжкой из десяти собак у меня иногда не получается. Поэтому нам частенько приходится взбираться на берег, потом возвращаться на лед ручья, затем снова на берег и снова на лед. Получается что-то вроде американских горок. При этом приходится умудряться не попадать в «ловушки», поджидающие нас на льду во многих местах. На берегах мы наталкиваемся на довольно толстый снежный покров, и Чингун, которому приходится идти перед собаками, быстро устает. Из-за всего этого наше продвижение вперед замедляется. Я передаю Чингуну управление санями и самостоятельно прокладываю тропу на расстояние в пару десятков метров. Однако мой спутник не обладает рефлексами, необходимыми для поддержания равновесия нагруженных саней, и вскоре заявляет, что справиться с санями не может. Мы находимся на своего рода плато, которое вскоре становится наклонным. Ручей превращается в горную речку, и его узкие берега теперь представляют собой крутые склоны, на которые невозможно заехать на санях. Я уже понимаю, почему наши проводники не могли проехать здесь и были вынуждены сделать большой крюк по склону горы. По мере того как мы продвигаемся вперед, мое беспокойство растет. Если данный участок местности окажется непроходимым, у меня останется только один выход, о котором не хочется даже думать, — повернуть назад. Это мой последний шанс добраться до долины реки Орхон, один-единственный приемлемый для меня маршрут, потому что по тому маршруту, по которому отправились мои проводники и который пролегает по склону горы, невозможно проехать на собачьей упряжке и санях, а другой альтернативы нет.

Мы очень медленно продвигаемся вперед, и без того плохие условия превращаются в совершенно отвратительные: плато становится еще более наклонным, а на речке, по которой мы ехали, совсем не остается льда. Вода в ней в некоторых местах перемешана со снегом, и в таком месиве можно легко увязнуть. Я объясняю Чингуну, каким образом функционирует тормоз, и даю несколько технических указаний, чтобы можно было, сменив его, пойти перед собаками. Он быстро устает и не может толком определить, по каким участкам нам будет легче проехать, поскольку не знает, на что способны ездовые собаки, а на что — нет. Данная замена (теперь я двигаюсь перед санями, а Чингун — позади них) приободряет собак: они хотят любой ценой меня догнать, а потому удваивают усилия.

— Вперед, собачки! Вперед!

Не знаю, сможем ли мы пробиться, но в любом случае предпримем максимум усилий. Чтобы мы остановились, должно произойти что-то ужасное! Уж лучше умереть, чем повернуть назад, пусть даже, если вдуматься, идти назад будет намного легче, потому что даже по самым трудным участкам тропа нами уже проложена и прошло уже достаточно времени для того, чтобы она успела подмерзнуть.

Прошло два часа. Мы уже преодолели узкий участок долины. Теперь она расширяется, однако продвигаться вперед по-прежнему очень трудно. Мы все еще не можем пойти по льду ручья, в котором во многих местах есть незамерзшие участки, а его крутые берега покрыты растительностью. В подобной ситуации, чтобы придать себе мужества, необходимо сосредоточиться на ближайшей цели. Дерево, что стоит вон там. Направляемся туда. До него сто метров. Делаем десять шагов по глубокому снегу, который доходит до пояса. Затем остановка. Еще десять шагов, снова остановка… Наконец мы добрались до дерева. Долгая остановка, во время которой я перевожу дух, ласкаю собак и хвалю их, одновременно прикидывая, куда мы пойдем дальше, и выбирая глазами наиболее подходящий маршрут.

— Я спущусь немного наискосок, пересеку ручей по глыбе льда, которая выглядит крепкой, и поведу собак вон к той скале.

Чингун в знак одобрения кивает. Собаки, держась начеку, дают мне понять, что они тоже готовы. Мы идем поэтапно от одной цели к другой. Несколько раз нам удается воспользоваться небольшими участками льда, на которых сани начинают проворно скользить. Удивительное ощущение, которое никогда не длится достаточно долго… Но мы продвигаемся вперед. Я снял и куртку, и две теплые подкладки, оставшись лишь в нижнем белье, — от ходьбы по снегу становится так жарко, что приходится себя охлаждать. Чингун последовал моему примеру, и теперь целая куча одежды лежит на нагруженных санях. Мы прочно ее привязали. Несколько групп куропаток взлетают из-под ног, когда мы пересекаем заросли ольхи. Мы также спугиваем нескольких зайцев и видим чуть поодаль великолепную темно-рыжую, почти черную, лисицу, которая скорее летит над снегом, чем бежит по нему. Ручей впадает в какое-то большое углубление с крутыми берегами, и мы, остановившись, сомневаемся, а не забраться ли на один из его берегов и не поехать ли по твердому грунту, однако очень густая растительность заставляет нас отказаться от этого намерения. Ручей все время петляет, и каждый поворот русла лишает нас возможности увидеть, что ждет впереди, — лед или же незамерзший участок ручья, в воду которого мы можем свалиться. Если раньше собаки с большим трудом продвигались по морю снега, то теперь они двигаются довольно быстро по замерзшей поверхности воды. Я понимаю, что сани стали неуправляемыми и от тормоза в данных условиях мало толку, но что нам еще остается делать, кроме как продвигаться вперед и… молиться? Три раза Чингун спрыгивает с полоза, на котором стоит, на лед позади саней, чтобы позволить мне преодолеть незамерзший участок ручья. Сани плюхаются в воду (к счастью, проваливаясь неглубоко), и мы, рубя лед топором, вытаскиваем их оттуда без особых затруднений. На довольно длинных участках нам приходится взбираться на берег и при этом утопать в снегу, чтобы обогнуть непроходимые участки ручья, но мы упорно продвигаемся вперед и, словно в качестве вознаграждения за наши усилия, объехав большой бугор, наконец-таки видим реку Ольхон. Широкая, покрытая льдом, великолепная, она представляет собой прекрасную ледяную дорогу, которая, кажется, приветливо распахивает перед нами свои объятия. Однако я сначала падаю в объятия Чингуна, а после иду к своим собакам — взволнованным и ужасно счастливым.

— Браво, собачки! Браво!

Километров через десять мы встречаем Алена и Фабьена, а также наших проводников, которые уже дошли сюда по склону обрывистой горы. Здесь мы расстанемся. Проводники-монголы сегодня вечером отправятся ночевать в какую-нибудь хижину, а завтра утром убудут в маленький поселок, тогда как Ален и Фабьен постараются как можно быстрее добраться до деревни, являющейся следующим пунктом нашей экспедиции, чтобы заняться там уточнением маршрута ее следующего этапа.

Я благодарю Чингуна за его бесценную помощь, жму руку проводникам, а после смотрю, как они, сев на коней, уезжают небольшим караваном прочь. Лошади выдыхают облачко пара, и он обволакивает их своего рода длинным подвенечным нарядом, к которому лошади, наверное, уже привыкли и который поблескивает в тускловатом свете сгущающихся сумерек. Это зрелище — такое же красивое, как эти горы, к которым я начинаю привыкать.