Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

32

Само собой разумеется, я прибываю в следующий промежуточный пункт своего путешествия намного раньше запланированного времени. Задолго до того, как на железнодорожной станции сообщают о прибытии поезда, я уже стою на маленьком перроне в городе Бабушкине, чтобы встретить своего сына. Полчаса ожиданий кажутся мне вечностью. Я волнуюсь, и эмоции буквально переполняют меня, когда я слышу гудок приближающегося поезда…

Еще толком не проснувшийся Ком падает в мои объятия, и мы в течение нескольких долгих секунд стоим, не в силах ничего сказать. Да и зачем что-то говорить?

Когда первые моменты столь долгожданной встречи проходят и я вытираю набежавшие на глаза слезы. Ком первым делом спрашивает про собак:

— Где они?

Мы незамедлительно идем к ним. На берегу ручья нас ждет маленькая двухместная палатка, оборудованная дровяной печкой из тонкого листового железа. Там же, на берегу ручья, в рощице, расположенной неподалеку от деревни, я оставил собак. Мы проводим вдвоем с сыном незабываемый вечер, о котором будем вспоминать еще долго. Ком крутится возле собак, ухаживая за ними под моим руководством. Улегшись спать, он вдруг встает в одиннадцать часов и отправляется, несмотря на усилившийся мороз, к собакам, потому что «забыл пожелать им спокойной ночи»! Он должным образом делает это при свете фонаря, не забывая никого, но уделяя все-таки немножечко больше внимания и ласк Мивуку.

На следующий день, прежде чем бросить вызов бескрайним просторам озера Байкал, на котором я уже проанализировал состояние льда (много трещин и торосов), я решаю устроить на тропе, по которой мы промчались накануне и которая абсолютно безопасна, что-то вроде разогревающего пробега. Ком тренировался вместе со мной в Веркоре, но не практиковался вот уже полгода, а потому его необходимо «поднатаскать».

Сегодня удовольствие от стремительного движения по тропе я разделяю не только со своими собаками, но и с сыном. Собравшись совершить пробег километров в тридцать, мы промчались в общей сложности аж семьдесят километров, поскольку никто из нас — ни он, ни я — не хотел заканчивать это замечательное времяпрепровождение. Если есть дни, которые мне хотелось бы помнить до последнего момента своей жизни, то это был, несомненно, один из таких дней!

Ком разместился между моим туловищем и руками, держащимися за рулевую дугу саней. Он стоит на обоих полозьях, в непосредственной близости от тормоза, которым может пользоваться, чтобы контролировать по моему указанию скорость собак и облегчать преодоление трудных поворотов. Он ничего не забыл, и в нем быстро восстанавливаются рефлексы юного погонщика собачьей упряжки под умиленным и — нужно это честно признать — немного ребяческим взглядом его папочки.

Мы уже готовы осуществить свою мечту — совместно преодолеть последний этап моего путешествия, насчитывающий более четырехсот километров, по озеру Байкал, о котором некоторые люди говорят, что он является седьмым чудом света.

Однако совсем о другом мне говорят сотрудники министерства чрезвычайных ситуаций, направленные российскими властями, чтобы обеспечивать нашу безопасность. Они предупреждают меня о многочисленных опасностях. Опасности эти — серьезные, потому что в этом году озеро замерзло со значительным опозданием и каждый день в покрывающем его льду образуются новые трещины, иногда гигантские. Некоторые из них достигают десятков километров в длину при ширине в несколько метров.

В течение всей зимы сибиряки ездят по льду Байкала, если нужно перебраться с одного берега на другой, и это позволяет не делать огромного крюка, объезжая озеро с юга. Тем не менее главная опасность исходит от трещин, о существовании которых зачастую никто даже не подозревает и которые очень трудно обнаружить заранее: в результате понижения температуры ночью на поверхности воды образуется тонкая ледяная корочка, маскирующая трещину и создающая иллюзию того, что поверхность озера равномерно покрыта льдом толщиной около восьмидесяти сантиметров. Автомобили проваливаются в такие трещины, и у их пассажиров и водителя есть лишь несколько секунд на то, чтобы выскочить из автомобиля, прежде чем он погрузится в воду и опустится на дно озера. Поэтому все шоферы ездят с молотком, привязанным к запястью или прикрепленным к щитку приборов — так, чтобы до него можно было легко дотянуться. С помощью молотка они могут разбить стекло и выбраться из машины, тогда как выскочить из нее через дверцы, придавленные льдом и давлением воды, невозможно. Те, кому повезет больше и кто действует очень быстро, успеют выбраться из автомобиля до того, как он погрузится в воду. Остальным приходится делать это сразу же после погружения. В таких случаях необходимо выбраться из машины до того, как она погрузится слишком глубоко, и всплыть в проломленной во льду дыре. Если температура воды около нуля, то это не так-то легко.

Вчера произошло четыре инцидента подобного рода. К счастью, всем удалось спастись, кроме одной собаки…

Не очень-то утешительно, тем более что мы поедем отнюдь не вдоль берега. Нам необходимо пересечь Байкал в его самой широкой, самой глубокой и, следовательно, самой опасной части. Я всячески стараюсь успокоить своих собеседников. Я знаю лед очень хорошо. Он — мой самый дорогой партнер.

Меня будет сопровождать автомобиль УАЗ, в котором будут находиться Филипп Пети (фотограф, о котором я уже упоминал) и бригада телеканала «М6», состоящая из Маню и Дамьена. За руль сядет Саша, живущий здесь, на берегу озера. Он станет прокладывать путь, регулярно проверяя толщину льда и выискивая трещины. Саша будет петлять между трещинами и между торосами, покрывающими иногда большие пространства. На некоторых участках — там, где условия окажутся слишком опасными, — Ком сможет пересаживаться в автомобиль. Шофер поклялся, что если возникнет какая-нибудь проблема, то он, покидая машину, непременно вытащит из нее моего сына. Ком не осознает в полной мере, насколько серьезна угрожающая ему опасность, и слушает меня не очень внимательно, когда я ему втолковываю:

— Держись все время рядом с Сашей и делай все, что он тебе скажет.

— Но я не хочу ехать в автомобиле! Я хочу быть с тобой и с собаками.

— Так оно в основном и будет, но есть очень опасные участки. Там ты будешь пересаживаться в УАЗ.

— Но там же совсем не опасно. И я ничего не боюсь, особенно когда нахожусь рядом с тобой.

— Да, я знаю. Все малыши верят, что с ними никогда ничего плохого не случится и папа сможет защитить их от чего угодно.

— Я не малыш!

— Нет, не малыш. Ты большой маленький мальчик, которого я люблю, и именно поэтому не позволю тебе рисковать.

— Хорошо, договорились.

Я прекрасно вижу, что не очень-то убедил сына, но у него нет другого выбора, кроме как послушаться меня.

Ужасный ветер дует над озером Байкал, когда я готовлю своих собак. Это ветер со снегом — теплый и вызывающий тревогу. Уж если не везет — так не везет!

— Мы все равно поедем, да, папа?

— Да, попытаемся, но если ветер будет слишком сильным, то собаки не смогут держаться на льду, и тогда придется повернуть назад или добраться до берега и подождать.

— О нет!

— Тебе же не хочется, чтобы с собаками случилось что-нибудь плохое?

— Конечно же нет! Хорошо, если ветер усилится, то остановимся!

После почти двух месяцев практически постоянной хорошей погоды ее ухудшение кажется мне чем-то невероятным. Я ведь, можно сказать, уже уверовал, что больше не увижу на небе снеговых туч. Одевшись потеплее, потому что при сильном ветре намного холоднее, чем при сильном морозе, мы отправляемся в путь. УАЗ едет впереди нас с опережением, которое позволяет водителю выискивать безопасный маршрут, но при этом я не теряю его из виду даже в такую снежную бурю. Возле берега много торосов, включающих в себя дрейфовавшие ранее льдины, которые накопились осенью в некоторых зонах, а затем стали «пленниками» в результате образования ледяных заторов. Мы с трудом продвигаемся в этом хаосе льда, но собаки проявляют непоколебимое мужество и неуклонное желание выйти победителями в схватке с природой. Или они чувствуют, что приближается конец этого путешествия, и потому так рьяно рвутся вперед?

Снегопад прекращается, и теперь мне видно намного дальше, однако ветер усиливается. Отдельные его порывы достигают скорости восемьдесят километров в час и едва не сбивают собак с ног. Иногда они падают, если мы оказываемся на голом льду. А по мере того как мы удаляемся от берега, чтобы обойти торосы, заснеженных участков становится все меньше.

Возникает дилемма относительно того, чему отдать предпочтение — торосам или голому льду.

Голый лед менее опасен. Кроме того, УАЗ, в который в конце концов пересел Ком, не может проехать по некоторым слишком «густым» торосам.

Несколько раз, когда порывы ветра в буквальном смысле слова укладывают собак на лед, я начинаю задумываться, а не повернуть ли к берегу. Сани, терзаемые ветром, скользят как попало и оказываются иногда в абсолютно нелепых положениях. А еще они периодически толкают Дарка и Вольфа, и я не могу этому воспрепятствовать. Это целое море голого льда, на котором удерживаться на ногах — уже сама по себе нелегкая задача. Как при таком ветре собаки еще умудряются продвигаться вперед?

Мы едва преодолеваем за четыре часа тридцать километров, тогда как планировали преодолеть восемьдесят, двигаясь по восточной части Байкала до монастыря, в районе которого намеревались на следующий день попытаться пересечь озеро.

Иногда мы въезжаем в зоны, на которых лед, будучи более зернистым, удержал на себе снег. Это своего рода передышка для собак, поскольку бежать им становится намного легче. Я в таких случаях беру Кома к себе на сани, и он едет на них до следующего опасного участка, перед которым опять пересаживается в УАЗ. Меня, правда, отнюдь не охватывает благодушие, когда я вижу, как он исчезает внутри автомобиля, который петляет между торосами, перескакивает, резко увеличив скорость, через некоторые трещины, останавливается, маневрирует… Мне невольно приходит в голову мысль, что только отец и мать отдали бы, не задумываясь, свою жизнь в обмен на жизнь их ребенка. Какой будет реакция Саши в случае возникновения серьезной проблемы, если ему придется принимать решение за одну секунду? Каким бы честным он ни был, не окажется ли инстинкт самосохранения сильнее обещания первым делом спасти Кома?

Поэтому я беру Кома к себе на сани чаще, чем следовало бы. Собаки трудятся, как проклятые, и я тоже. Метель продолжается, и в ушах у меня уже постоянно гудит из-за того, что я слышу завывания ветра.

— Прекрасно, собачки!

Остается не больше трех десятков километров по прямой, но мы делаем столько крюков, что наверняка придется преодолеть сорок, а то и все пятьдесят.

У меня сердце кровью обливается при виде собак, которым приходится тащить сани в таких сложных условиях, и я благодарю небеса, когда чувствую, что ветер начал понемногу ослабевать. Иногда нам попадаются красивые заснеженные участки, позволяющие совершить несколько рывков вперед. Вскоре я уже замечаю впереди колокольню. Она, безусловно, еще очень далеко, но ее все-таки уже видно, и этого вполне достаточно для того, чтобы иметь основание подбодрить собак, начавших проявлять признаки усталости. Я называю поочередно их клички и подбадриваю каждую в отдельности.

Когда мы врываемся во двор монастыря, где проведем ночь в недоступном для ветра месте, я не могу удержаться от мысли, что лишь немногие ездовые собаки смогли бы сделать то, что совершили сегодня мои. И я этим горжусь. Очень горжусь.

На достижения моих собак повлияли три фактора.

Первый — физическое состояние. Оно определяется природными данными, в том числе на уровне генов, и проведенными тренировками. На уровне генов мои собаки представляют собой нечто особенное, а тренировал я их, начиная с первых недель жизни, очень серьезно, по образцу тренировок атлетов высокого уровня.

Второй фактор — опыт. В ходе данной экспедиции они сталкивались с такими разнообразными ситуациями и трудностями, с какими лишь немногим ездовым собакам доведется встретиться в жизни. Во всяком случае, тем собакам, которые проходят «классические» тренировки на «собачьих тропах».

И наконец, самое важное: все, что делают мои собаки, они делают из любви ко мне.

Вспоминается случай, который произошел с моей невероятной головной собакой по имени Вульк. Это было во время съемок фильма «Последний зверолов». Собачья упряжка зверолова — моего друга Нормана — была на самом деле моей. Поэтому собаки подчинялись не столько этому актеру, который их тренировал, сколько режиссеру-постановщику, кем являлся я, и это давало большое преимущество.

В тот день мы должны были снять сложную сцену, которая очень эффектно вписывалась в фильм и в которой сани, начав соскальзывать в сторону, падают вместе с собаками в пропасть. Моя бригада «рабочих сцены», специализирующихся на съемках в высокогорье, соорудила целую систему, позволяющую удержать сани в самый последний момент, когда они оказываются вместе с собаками в состоянии неустойчивого равновесия, — подобно автомобилю, передняя часть которого балансирует над пропастью. Норману при этом предстояло изо всех своих сил тянуть назад сани и собак, уже почти свалившихся в пропасть.

— Но собаки наверняка не захотят туда бежать. Они-то ведь не знают, что специальная веревка не позволит им упасть.

— Они сделают это… потому что я попрошу их это сделать, — ответил я оператору, который (вполне обоснованно!) удивился такому заявлению.

Я тогда пошел к Вульку и долго объяснял ему, что мы намереваемся осуществить. Вульк, конечно же, ничего из моих объяснений не понял, однако цель данного разговора заключалась в том, чтобы заставить его понять всю важность текущего момента, а заодно и подбодрить. Я также подвел его к краю обрыва — туда, куда ему придется во время съемок побежать, чтобы мы могли отснять нужный эпизод. Там, на краю обрыва, я долго его гладил, а он встревоженно смотрел на обрыв, оценивая, насколько тот опасен.

— Он никогда туда не побежит, — дружно заявила съемочная бригада.

Я предпринял первую попытку, и… И все произошло именно так, как я себе это представлял.

Вульк, будучи умной собакой, сделал в максимальной степени то, что счел возможным в данных условиях сделать, прекрасно понимая, что мое намерение заключается в том, чтобы заставить его побежать как можно левее.

— Нет, Вульк, йап! Йап еще!

Вульк остановился, взглянул на обрыв, а потом долго смотрел на меня. Я размеренным и очень спокойным голосом произнес:

— Да, мой Вульк, йап.

Он захотел услышать это от меня еще раз, чтобы убедиться, что никто из нас двоих не ошибся (он — в понимании этого странного приказа, а я — в оценке связанных с его исполнением рисков).

Затем, сдавшись, Вульк подарил мне самый лучший подарок из всех, какие только могут быть. В своем слепом доверии ко мне он направился туда, куда я его попросил. Сани зависли над пропастью, веревка их удержала, и со баки, спасенные Норманом от смертельного падения (веревку в кадре, разумеется, видно не было), подарили фильму замечательный эпизод.

В глазах «рабочих сцены», ставших свидетелями того, что произошло между мной и Вульком, я увидел слезы.

— Невероятно! — ошарашенно повторял кто-то из них.

Да, этот пес был невероятен.

Как сегодня были невероятными Бюрка и Мивук, которые вели за собой упряжку по этому отвратительному льду, причем в снежную бурю, только потому, что я попросил их это сделать. Такая самоотверженность трогает меня до слез.