Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

28

Дорога идет по пологому подъему в сторону гор, которые необходимо пересечь для того, чтобы оказаться возле реки Чулуутын-Гол. Собаки бегут с небольшой стабильной скоростью, а толстый слой утрамбованного снега, покрывающий тропу, делает управление санями очень легким. Я, можно сказать, отдыхаю после ужасного эпизода, молясь о том, чтобы боль утихла как можно быстрее. Я испытываю ее во всем теле, тем не менее мне радостно оттого, что я так легко отделался. Я поспорил бы на свои сани, что последствия такого падения могли быть гораздо более тяжелыми.

— Хорошо, мои собачки! Теперь мы будем двигаться тихо и спокойно.

Обещание гасконца!

Через десять километров пути, на гребне заросшего деревьями холма, дорога вдруг резко поворачивает и ведет на свободное пространство, в сторону долины. Спуск крутизной более чем в тридцать градусов и длиной более двух километров. Когда мы его обнаруживаем, уже оказывается слишком поздно останавливаться и отсоединять хвостовые постромки. Стараясь держаться покрепче, я надавливаю всем своим весом на тормоз, и тот слегка вгрызается в обледеневший снег. Но мы набираем скорость… И вот мы уже движемся так быстро, что я больше не контролирую сани. Их носовая часть уже толкает в зад Дарка и Вольфа, и те делают ни к чему не приводящие прыжки в сторону, пытаясь избежать этого незаслуженного наказания.

Когда я вижу, что сани уже вот-вот могут их переехать, я изо всех своих сил дергаю в сторону за рулевую дугу и, используя свой вес, переворачиваю сани. Мы падаем и катимся дальше вместе: я — чуть левее, все еще держась за рулевую дугу, а собаки, удерживаемые постромками и потягом, — чуть правее. Спустя какое-то время мы оказываемся в конце спуска, представляя собой хаотическое нагромождение из ездовых собак, их погонщика, перепутавшихся постромок и саней. Однако мы все целые и невредимые. Я злюсь на себя за то, что не сумел предвидеть эту опасность.

— Мне жаль, что так получилось, собачки.

На двадцать втором километре… Фабьен ведь меня предупреждал. Я готов и полон решимости на этот раз не опростоволоситься и умело преодолеть поджидающий опасный спуск. Я останавливаюсь задолго до него, отсоединяю все хвостовые постромки, подкручиваю все винтовые соединения тормоза, чтобы он функционировал хорошо, и сразу же снова отправляюсь в путь, чтобы не тянуть время и тем самым не давать собакам повода начать беспокоиться (что, конечно же, не распространяется на Дарка). Поначалу все идет хорошо, затем — намного хуже… Крутизна спуска, которая была немалой и в самом его начале, становится все более значительной, следовательно, нам угрожает все большая и большая опасность. Но и это было бы терпимо, если бы ситуацию не ухудшала глубокая колея, проложенная осенью тракторами, нагруженными лесом. Кошмар!

Это попросту невозможно. Может, нужно ущипнуть себя и проснуться?…

Двигаясь по колее, чем-то похожей на бобслейную трассу, сани, можно сказать, превращаются в пулю, находящуюся в стволе карабина. У меня нет возможности ни свернуть в сторону, ни остановить упряжку, повалив сани набок, ни вообще как-то повлиять на движение саней. Мои бедные собачки то и дело поскальзываются и падают на замерзшее дно этой ловушки, быстренько вскакивают, снова падают, снова вскакивают…

Как это ужасно — смотреть на надвигающуюся катастрофу, осознавая собственное бессилие.

Я пытаюсь удерживаться на этом неуправляемом болиде, зная, что падение является неизбежным. Оно произойдет уже скоро… В середине спуска сани на что-то наталкиваются, и этот сильный толчок выкидывает меня из них. Падая на бок, я едва не задеваю большой выкорчеванный пень, торчащие корни которого похожи на смертоносные рогатины.

Когда я встаю, перед моим взором предстает крайне неприятное зрелище: сани стремительно катятся вниз по склону вслед за бегущими собаками. Эти бедняги, являясь пленниками упряжи, как бы пытаются от саней удрать. Напрасные старания: сани без погонщика и без надавливаемого им тормоза постепенно набирают скорость. Сейчас неминуемо произойдет что-то ужасное. К моему горлу подкатывает ком. Меня едва не тошнит от страха и от ярости. Я бросаюсь бежать, но поскальзываюсь и падаю… Да и что толку бежать? Сани уже далеко внизу, они исчезли у меня из вида, и я догоню их только тогда, когда они остановятся, натолкнувшись на дерево или пригорок, или же когда они доедут до конца спуска. Если сани рассыплются на тысячу кусочков, мне на это наплевать, но вот мои собаки… Мои бедные собачки! У меня на душе тяжелый камень. В свете того, что произошло сегодня утром, мне следовало бы провести разведку этого спуска, прежде чем съезжать по нему на санях. Разве я не получил сегодня достаточно предупреждений?

Я злюсь на самого себя. Я негодую. Мне хочется заехать самому себе по физиономии.

Наконец я замечаю вдалеке сани, свалившиеся на бок и застрявшие в снегу. Они, по-видимому, упали в него после того, как соскочили с колеи в результате столкновения с какой-то преградой.

С сильно колотящимся сердцем я подхожу к собакам. Дрожа, они смотрят на меня. Я со слезами на глазах перебегаю от одной собаки к другой и отсоединяю их постромки (чтобы распутать некоторые, приходится разрезать их ножом).

— Моя Квест! Мой маленький Юник… Мой Мивук!

Я поспешно провожу «инвентаризацию», массируя собакам спины и суставы. Я высвобождаю их одну за другой. Некоторые подходят, чтобы меня лизнуть и тем самым утешить. Они понимают, в каком я замешательстве.

— Мне жаль, что так получилось, собачки! Мне очень жаль!

Как ни странно, но ни одна из них не поранилась. Повреждения есть только у саней, на которые мне сейчас наплевать. Я несколько долгих минут общаюсь с собаками, расхаживающими вокруг меня. Я разговариваю с ними, глажу их, улыбаюсь им, постепенно восстанавливая силы, которые под давлением страха и стыда меня покинули. Бюрка становится напротив и смотрит на меня глазами, полными любви. Я глажу ее, мысленно ругая себя: «Я ничтожество! Ничтожество, ничтожество, ничтожество!»

Я привожу все в порядок: ремонтирую, как могу, сани, скрепляя расколовшуюся на две части поперечину с помощью толстой ветки, которую срубаю с дерева. Приходится укрепить и переднюю дугу, поскольку она треснула и деформировалась. Затем я натягиваю веревку между двумя опорными стойками, чтобы хоть как-то заменить поперечину, которая должна поддерживать днище саней и которая тоже сломалась. В ближайшей деревне я сделаю более серьезный ремонт. Остается только надеяться, что сани выдержат до этой деревни.

Относительно собак я все-таки ошибся: одна из них пострадала. Речь идет о Юнике, он слегка повредил мышцу на ляжке. Я замечаю это, как только мы снова отправляемся в путь.

— А ну-ка иди сюда, мой Юник, — говорю я, останавливая упряжку.

Я отсоединяю постромки и устраиваю его в уютном местечке в задней части саней, предназначенном для пострадавших собак. Юник располагается там поудобнее, и мы трогаемся в путь.

На сорок втором километре я веду себя уже осторожнее. Прежде чем поехать по спуску на упряжке, я прохожу его весь в одиночку, думая, что вообще отсоединю собак от саней, если возникнет такая необходимость. Спуск и в самом деле очень сложный, но на нем нет ни колеи, ни льда, а поверхность земли покрыта слоем снега, толщина и плотность которого вполне достаточные для того, чтобы тормоз функционировал эффективно. Я долго взвешиваю все «за» и «против», но не нахожу никаких оснований для того, чтобы движение по этому спуску могло закончиться плохо. Если такое все-таки произойдет, значит, я уже ни на что не годен, мне нужно побыстрее вернуться домой и заняться выращиванием салата!

— Тут у нас все получится, собачки!

Я подбадриваю их чрезмерно уверенным и безмятежным голосом, отсоединяя хвостовые постромки:

— Вперед, собачки! Потихоньку!

Замечательный спуск. Начиная с того момента, когда собаки почувствовали, что я полностью контролирую скорость движения саней (это мне позволяет делать достаточно толстый снежный покров), они постепенно обретают все большую уверенность в собственной безопасности и замедляют скорость бега. Они знают, что теперь уже сани не ударят их сзади, и предпочитают бежать неспешно, чтобы иметь возможность выбирать, куда ставить лапы при беге вниз по этому крутому спуску.

— Хорошо, собачки! Превосходно!

Довольно узкая долина, в которую мы въезжаем, окружена высокими горами и очень живописна. Замерзшая река Чулуутын-Гол берет здесь свое начало и плавно петляет вдоль долины. Голубизна блестящего на солнце льда контрастирует с белизной снега и охровым цветом скал. Чтобы сделать эту разноцветную картину еще более красочной, к ярко-зеленому цвету сосен добавлена белизна берез, приобретающая на солнце оттенки от розового до желтого, почти золотого. Такие же оттенки получают и камыши, высокие стебли которых торчат из-под снега. Очаровательное зрелище!

К одиннадцати часам утра (впервые за эту зиму!) резкое повышение температуры приводит к тому, что столбик на моем термометре поднимается выше нуля. Ощущение очень странное, кажется даже, что мы вдруг переместились в другой мир.

Стянув с себя одежду и оставшись в одной рубашке, я часто делаю остановки, чтобы позволить собакам поесть снега и тем самым утолить жажду.

У меня сохранились отчетливые воспоминания о схожих днях, которые в моем сознании ознаменовали собой конец того, что сибиряки называют «большой зимой». Когда мне было двадцать лет от роду и мы пересекали на собачьей упряжке полуостров Лабрадор, один из моих спутников полностью разделся, чтобы подставить солнцу тело, слишком долго лишенное солнечного света. Я помню, как он лег на толстую подстилку из лишайника, из которого вытряхнул снег, и два щенка, родившихся в ходе этого путешествия, улеглись, свернувшись клубочком, рядом с ним.

В Юконе я как-то раз в такой же день остановился на берегу реки, с которой уже сошел лед. Я в изнеможении заснул на солнышке, а разбудили меня всплески воды — это две очаровательные выдры играли на реке.

Я очень хорошо помню первый весенний день после конца «большой зимы», когда я пересек всю Якутию, а затем центральную часть Сибири на санях, в которые были впряжены то ездовые собаки, то пони, то северные олени. Мы остановились в тот день на большой поляне, в центре которой была хижина, где время от времени останавливались эвенки. Я с голым торсом ремонтировал сани, а затем улегся на солнышке на пригорке возле слияния двух замерзших рек.

В моей голове мелькают воспоминания об этих днях — днях, когда заканчивалась «большая зима». Такие дни заставали меня на Аляске, в Лапландии, на Кольском полуострове, в Скалистых горах, на ледяных торосах, в глубине тайги, на бескрайних просторах тундры…

В такие дни я невольно расслаблялся, и тогда мне казалось, что я одержал победу, поэтапную победу над зимой, поскольку она (хоть и является моим союзником по части путешествий на собачьих упряжках) на самом деле суровая, долгая, порой жестокая; тогда как весна обещает стать источником удовольствий — возвращаются приятные запахи, яркие цвета и милое щебетание птиц. Эдакое счастливое предзнаменование возрождения жизни. Когда-то я любил осень больше весны, потому что она предвещает зиму. С возрастом я стал отдавать предпочтение весне: мне было очень приятно видеть, как природа возвращается к жизни, расцветает, отвоевывает утраченное, восстанавливает испорченное. Это настоящее чудо, своего рода великий праздник, с которым я себя ассоциирую от рассвета и до вечерних сумерек, находясь в глубине леса, на берегах прудов или же у себя дома, в Солони. Я ликую, восторгаюсь, восхищаюсь чудом, которое заставляет лягушек квакать, голубей ворковать, сов кричать, дроздов свистеть, воробьев чирикать, ворон каркать…

Сегодня, разомлев на солнце, даже Дарк — о чудо! — растянулся с закрытыми глазами и наслаждается ласковыми солнечными лучами, от которых по его черному меху распространяется приятная теплота. Нужно видеть, как собаки вытягиваются во всю длину и подставляют подушечки лап солнцу. Они даже выпускают когти, чтобы почувствовать, как тепло проникает между пальцев. Получаемое ими удовольствие — коллективное: оно как бы передается от одной собаки к другой, и даже я ощущаю, как им сейчас хорошо. Мне нравится наблюдать за тем, как они блаженствуют, и я делаю это в течение долгого времени, пока солнце не начинает свое медленное и неизбежное путешествие к линии горизонта, сопровождающееся возвращением сначала прохлады, а затем и холода.

— Ну что, собачки, в путь?

Они в мгновение ока вскакивают на ноги, готовые и даже жаждущие снова мчаться по тропе, которая обещает быть удобной для бега.

По льду реки Чулуутын-Гол невозможно проехать аж до того места, где она сливается с другой рекой в долине, до которой еще километров сорок. Туда ведет дорога, по которой ездят осенью тракторы, снабжающие деревню дровами. Дорога эта пролегает по северному склону долины, чьи каменистые склоны сильно изрезаны. Некоторые участки дороги очень узкие и опасные, потому что наклон дороги усугублен небольшой толщиной снежного покрова или, хуже того, покрывающим ее льдом. Несколько раз мы начинаем скользить вниз по склону, но собакам за счет феноменального напряжения удается вырвать сани из бездны. Кое-где из горы сочится вода — сочится в виде маленьких невидимых родников, возле которых образуется ледяная корка, покрывающая довольно большие участки поверхности горы. Эти ледяные участки, имеющие большой угол наклона, преодолевать очень трудно. Они чем — то похожи то на ледяные дорожки, то на целые катки. Один из применяемых для их преодоления приемов — прием трудоемкий, но эффективный — состоит в том, чтобы накопать в горе песка или земли и насыпать на ледяную поверхность. Она тогда станет шершавой и будет за счет трения удерживать сани от соскальзывания в сторону. Еще один — хотя и не всегда возможный — прием состоит в том, чтобы объехать такой участок выше или ниже по склону. Можно также (но это в крайнем случае) попытаться найти проходы в кустарнике: их корни и часть веточек, покрытые льдом, служат полозьям саней своего рода рельсами. Мы благополучно пересекаем несколько таких обледеневших участков, но на одном из них я попадаю в ловушку. Я попытался проехать по пологому месту на уступе, образовавшемуся в верхней части обледеневшего участка, однако Мивук в самый неподходящий момент вдруг заскользил в сторону и увлек за собой сначала Бюрку, а затем и всю упряжку. Мы начали соскальзывать по склону. Я знал, что не смогу ничего сделать для того, чтобы удержать сани, которые стали тащить (за счет своего веса) всех собак вниз. В нижней части этого гигантского склона находится углубление метров в десять-двенадцать, на дне которого пролегает русло реки. Мы окажемся там быстрее, чем можно себе представить. Я отпускаю сани как раз в тот момент, когда они зависают в неустойчивом положении на краю углубления, поскольку несколько кустов немного замедляют наше движение вниз. Лишь бы только сани не упали на кого-нибудь из собак! Я думаю только об этом в тот момент, когда слышу, как тяжело падают сани, а затем и я, на лед реки.

Тишина. «О время, замедли свой ход…» В течение нескольких секунд никто и ничто не шевелится. Я смотрю на собак. Собаки смотрят на меня. Все, похоже, задаются одним и тем же вопросом: «Мы допустили какую-то оплошность?»

— Все в порядке, собачки?

Беднягу Юника, как и меня, отбросило в сторону, но, к счастью, в подходящий момент, когда сани переворачивались. Он не пострадал. Не пострадали и все остальные, поскольку они, скорее, сползли вниз, так как кусты значительно замедлили падение.

Ну и денек!

Вернуться на тропу будет задачей не из легких. Мне придется сделать с десяток ходок вверх-вниз, перенося имущество. Собак я высвобожу, и они выберутся наверх самостоятельно. Им, правда, придется сделать большой крюк, но пусть побегают немного без саней — так, для разнообразия.

Да уж, ну и денек!