Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

17

Каждый из преодолеваемых километров приближает меня к моменту, который я жду с плохо скрываемым нетерпением и которым упиваюсь заранее, — моменту встречи с младшим сыном Комом. Ему десять лет от роду и с ним я собираюсь в течение недели ехать по льду озера Байкал. В последней посещенной мною деревне я смог связаться со своей семьей и поговорить с женой и детьми. Кому я объяснил то, чем мы будем заниматься, в какой палатке вдвоем будем спать, по какой местности будем ехать, как мы разместимся на санях (он будет стоять на полозьях передо мной, ухватившись за рулевую дугу нашего «снежного судна», и сможет управлять собаками вместе со мной). Мы разговаривали об успехах Мивука и других собак. Наш разговор и та радость, которую он вызвал у моего сына, взволновали меня до слез. Мне не терпится увидеть его здесь, обнять, пообщаться с ним! Какие удивительные события ждут нас двоих — события, которые мы будем помнить долго-долго! Мне вспоминается все, что я пережил с Дианой, Лу и Монтен, путешествуя с ними по Лапландии, Сибири, Канаде и другим странам. Я скучаю по своим ближайшим родственникам, однако их отсутствие рядом со мной не причиняет боли: они невидимо сопровождают меня и придают мне мужества, когда я в этом нуждаюсь. Это может показаться парадоксальным, но я никогда не смог бы отправиться за тридевять земель в длительное путешествие, если бы у меня не было своего рода «порта приписки». Моя семья — это опора, на которой базируется вся моя жизнь: без своих близких я никогда бы не смог осуществить мои мечты (которые я, кстати, как можно чаще разделял с ними). Путешествия, отъезды, возвращения, самые что ни на есть удивительные приключения являются нашим образом жизни, и моя семья нашла в этом свое равновесие, причем более устойчивое, чем может показаться со стороны.

Полтора месяца и больше двух тысяч километров отделяют меня от Кома и от озера Байкал, до которого я рассчитываю добраться до 15 марта. Где-то с середины марта это замерзшее в начале зимы озеро под воздействием лучей солнца, поднимающегося в весеннем небе все выше и выше, постепенно покрывается чрезвычайно опасными большими трещинами. Некоторые люди предсказывают, что зима будет долгой и этим компенсируется необычайно теплое начало зимы. Я ничуть не верю этим предсказаниям и отказываюсь идти на малейший риск, поскольку на моих санях будет находиться самое бесценное из всех сокровищ — один из моих детей.

Мивук, как я уже отмечал, продолжает день ото дня меня удивлять, тогда как Бюрка — словно в соответствии с принципом сообщающихся сосудов — меня разочаровывает. Она даже начинает увиливать, когда я пытаюсь активнее использовать ее как головную собаку, и полностью передает всю инициативу Мивуку, который постоянно совершенствуется. Второстепенное положение ее, похоже, уже ничуть не угнетает. В конечном счете оно Бюрке подходит, ибо освобождает ее от нелегкой нагрузки (пусть даже эта нагрузка и не была для нее чрезмерной). Глядя на подобное поведение, я задаюсь множеством вопросов о допущенных ошибках, о том, что мне следовало бы попробовать, что предпринять… Такие вопросы возникают постоянно, а ответы на них меня не удовлетворяют и никогда полностью не успокаивают. Я постоянно терзаюсь сомнениями, пытаюсь добиться недостигаемого совершенства, ищу решения для трудных или даже неразрешимых уравнений. Мотивация поведения собак не является предметом изучения какой-либо точной науки, и именно в этом заключается прелесть и изюминка управления собачьей упряжкой. Что они сказали бы мне, если бы умели говорить? Бюрка: «Да не расстраивайся ты, Николя! Мне очень хорошо с этим юным Мивуком, он прогрессирует довольно быстро!»

Не имея возможности общаться с ними с помощью диалогов, я претендую на то, что умею интерпретировать сигналы, которые они мне посылают, и знаю своих собак достаточно хорошо для того, чтобы чувствовать их настроение: когда они радостные, когда сердитые, когда недовольные тем, что им мало уделяют внимания, когда встревоженные, когда игривые. Я учитываю все это и пытаюсь добиться максимума от каждой из них в отдельности и от упряжки в целом, понимая при этом, что совсем не обязательно хорошей будет та команда, которая состоит из хороших игроков. На самом деле очень важно уметь мотивировать упряжку, устанавливать прочные связи между собаками, поддерживать здоровую психологическую атмосферу и не забывать о правилах, которые все должны понимать и выполнять.

Мы тронулись в путь менее часа назад, а я уже вынужден остановиться, чтобы проверить состояние подушечек на лапах собак: лед здесь отвратительный и в некоторых местах покрыт зернистым снегом, чем-то похожим на наждачную бумагу. Некоторым лапам уже и в самом деле требуется защита, а потому я тут же надеваю в общей сложности два десятка ботинок.

— Дарк! Помолчи!

Удастся ли мне когда-нибудь добиться от Дарка, чтобы он не лаял? Я в этом сомневаюсь, однако я упрямый, поэтому снова и снова настаиваю на своем.

Бюрка смотрит на Дарка с мрачным и непонимающим видом. «Ну что может быть проще, чем взять и замолчать. — думает, наверное, она, — а этот придурок Дарк беспрестанно лает». Однако Дарк отнюдь не такой глупый, каким кажется. Просто желание лаять — сильнее его. Он испытывает потребность в том, чтобы выражать свое стремление поскорее снова отправиться в путь, снова побежать… К его лаю вскоре присоединяются такие нетерпеливые молодые псы, как Хэппи, Юник и Кали, а затем уже и вся упряжка начинает лаять и выть.

— Хо-о-о-о-о-о-о! Собачки, все в порядке, перестаньте!

Я громко кричу, и они резко замолкают, искоса глядя на меня и пытаясь понять, что у меня на уме. Дарк, чтобы выяснить, что к чему, тут же опять начинает лаять, но я немедленно заставляю его замолчать:

— А ну тихо! Замолчи!

Собаки понимают, что я не шучу, и не издают больше ни звука — даже Дарк, для которого подобное молчание, похоже, является настоящей пыткой. Он нервно топчется на месте и сейчас похож на ребенка, который, почувствовав позыв по малой надобности и пытаясь подавить его, переминается с ноги на ногу.

Переступая на одном месте, Дарк утрамбовывает лапами снег. С таких утрамбованных углублений ему удобнее броситься вперед, когда я вытягиваю из снега якорь и отдаю приказ, которого он так нетерпеливо ждет:

— Собачки, вперед!

Упряжка срывается с места. Мивук и Бюрка похожи на острие копья, которое пронзает холодный воздух с мелодичным шипением: «Сшиу-у-у-у-у-у-у-у… Сши-и-и-и-и-и-о-о-о-о-у-у-у-у-у…»

Мне нравится музыка, которую производят полозья, скользя то по твердому снегу, то по льду. Она звучит в моих ушах, наверное, так же, как звучит в ушах моряка музыка корпуса судна, разрезающего толщу воды, и ветра, свистящего в корабельных снастях. Ноты, из которых состоит эта музыка, сообщают мне ценную информацию о состоянии льда, его толщине, зернистости, его опасности для моей упряжки… В общем, множество данных, которые мое подсознание фиксирует и которые влияют на мой выбор дальнейшего маршрута.

— Джи! Да, вот так! Вперед! Вперед!

Мивук выполняет мой приказ и понимает, на что я нацеливаюсь: берег — прямо перед нами, и узкая полоса снега тянется вдоль него. Он устремляется к этой полосе «по-умному», описав красивую и плавную дугу. Бюрка улавливает смысл этого маневра и действует так, чтобы он был выполнен всей упряжкой наилучшим образом. Какое же это счастье — мчаться по ровному льду этой великолепной реки!

И вдруг за очередным поворотом замерзшей реки собаки резко ускоряют бег. Несколько секунд спустя я замечаю всадника, скачущего нам навстречу. Он очень горделиво держится в седле, этот мужчина в меховой шапке, кожаных гетрах и красном одеянии с черной лентой, которая обтягивает талию и за которую засунут кинжал с поблескивающим лезвием. Остановившись, всадник поворачивает коня и жестом показывает мне, чтобы я следовал за ним. Я это охотно делаю, тем более что он скачет во весь опор, прокладывая надежную тропинку, по которой мои собаки могут бежать, не раздумывая. Это, должно быть, великолепное зрелище: собачья упряжка, мчащаяся вслед за гордым монгольским всадником. Топот копыт, стучащих по льду, похож на ритмичную музыку: кешака-кешака-кешака!

Преследование будоражит собак, и они бегут что есть духу. Ветер срывает у меня с лица слезы, вызванные умилением оттого, что довелось так красиво промчаться по этой великолепной реке. Это зрелище вполне соответствует представлениям, которые имелись у меня относительно этой волшебной местности, проехаться по которой я так давно мечтал. Впереди появляется юрта, затем еще одна. Вокруг юрт играют дети. Завидев нас, они бросаются навстречу. Я вижу, как их глаза радостно поблескивают: неожиданное появление собачьей упряжки вызывает у них, по видимому, большой интерес. Всадник, который «привел» меня сюда, как какой-нибудь захваченный на войне трофей, сгоняет с лица выражение самодовольства — он, похоже, хочет казаться невозмутимым. Все кричат, зовут кого-то, из юрт появляются все новые и новые люди. Дети подходят поближе, а женщины держатся поодаль. Мужчины помогают мне, с любопытством разглядывая собак, сани (в них они внимательно осматривают все элементы конструкции), мою одежду и оснащение. У детишек — очаровательные физиономии: черные глаза и загорелая кожа. Они буквально дышат радостью жизни. Хрустальный смех звучит везде, где они находятся, и сопровождает их, чем бы они ни занимались. Как и везде в северных странах, дети пользуются всеми возможными правами и почти неограниченной свободой. С шести лет у них уже имеется собственный конь, и они, собравшись в группы, скачут по степи. Говорить, что они хорошо держатся в седле, было бы, наверное, не совсем точно, потому что они образуют с лошадью что-то вроде единого целого, являются своего рода ее продолжением.

После того как я покормил собак, осмотрел и уложил их отдыхать на мягкой сухой траве в месте, хорошо освещаемом солнцем и защищенном от ветра небольшим пригорком, меня приглашают в одну из двух юрт. Внутри царит чистота, все аккуратно разложено и очень старательно украшено. Жена хозяина наливает мне в чашу очень вкусный теплый напиток, состоящий из смеси молока и сладкого чая, а после мне предлагают приложиться к блюду, представляющему собой что-то вроде рагу из баранины. Мы общаемся, как можем, с помощью мимики и жестов. Много смеемся. Все это идет мне на пользу: усталость постепенно улетучивается. Я мечтаю о том, чтобы немного поспать, однако приходится как-то отвечать на вопросы и просьбы то одних, то других людей. Они, похоже, хотят сводить меня во вторую юрту, а затем показать своих животных — коров, баранов и лошадей. Эверик — всадник, с которым я встретился на реке, настаивает на том, чтобы я переночевал здесь, в тепле. Я вижу, что доводы, которыми я обосновываю необходимость опять отправиться в путь, расстраивают его. У нас с ним разные понятия относительно времени. Он недоумевает: ну что может вынуждать такого путешественника, как я, отказываться задержаться на полдня в таком месте, как это?

Я дарю им несколько плакатов, которые, как обычно, вызывают восторг, и готовлю собак к отбытию. Мне помогают дети, которые хотят во всем участвовать и во все вникать.

На протяжении нескольких километров меня сопровождают пять всадников, которые скачут неподалеку по берегу реки. Река постепенно расширяется, а состояние ее льда ухудшается. Долго ли я еще смогу по ней ехать? Вряд ли, тем более что лед теперь кое-где засыпан песком, переносимым ветром. Его крупинки — зачастую довольно крупные — царапают полозья саней и, самое главное, угрожают повредить подушечки на лапах собак. Поскольку от якоря теперь мало толку (я ведь не могу вонзить его в лед), мне, чтобы надеть ботинки на лапы собак и «припарковать» для этого сани, приходится положить их на бок. На возню с ботинками у меня уходит добрая четверть часа: как-никак сорок собачьих лап! Когда я уже собираюсь снова отправиться в путь и пытаюсь поставить сани на полозья, собаки неожиданно совершают рывок вперед и вырывают сани у меня из рук в тот момент, когда они еще только балансируют на одном полозе. Я падаю на голый лед, а когда вскакиваю на ноги, собаки уже далеко и мчатся прочь со скоростью галопирующей лошади.

— Черт возьми!

Такой поступок застал меня врасплох, но я скорее встревожен, чем рассержен. Без погонщика сани могут угодить в большую полынью и утянуть за собой собак. Они могут также ударить животных сзади, переехать их или же застрять в каком-нибудь препятствии. Без согласованности действий, навязываемой погонщиком, собаки частенько запутываются в постромках, и те, если они резко натянутся, могут надавить так сильно, что спровоцируют перелом кости или разрыв мышцы. Я в течение нескольких минут бегу что есть силы, однако ледяной холод, проникающий в носоглотку, вскоре блокирует дыхание. Как ни странно, несмотря на крепкий мороз, я сильно потею, а как раз этого мне сейчас следовало бы избегать! Вся вторая половина дня, можно сказать, испорчена. Остается еще три часа светлого времени, и мне нужно быть морально готовым к тому, что устраиваться на ночлег придется без спального мешка и без ужина! К счастью, я смогу развести костер, потому что — как и всегда — у меня при себе два маленьких герметичных мешочка, в которых лежат спички и свеча. Эти предметы могут спасти жизнь, и лично я убеждался в этом уже несколько раз — в частности, когда провалился под лед на севере Сибири при сорока-пятиградусном морозе…

Я знаю, что собаки могут бежать несколько часов, не останавливаясь, пока сани не упрутся в какую-нибудь преграду… Ужасно злясь и обзывая себя всякими словами, я иду быстрым шагом, мысленно перебирая различные варианты развития событий, в том числе и катастрофический — то есть тот вариант, при котором собаки, запутавшись в постромках, окажутся в критической ситуации, требующей быстрого вмешательства с моей стороны.

Перейдя на шаг, я с сожалением констатирую, что расстояния от одного поворота реки до другого кажутся бесконечно огромными. Складывается впечатление, что я не иду, а топчусь на месте.

Полозья оставили на голом льду более-менее заметные следы. На некоторых участках, судя по следам, сани ударяли сзади Дарка и Вольфа — собак, стоящих самыми последними, — и заставляли их бежать еще быстрее, тогда как, чтобы не упасть на такой скользкой поверхности, следовало бы, наоборот, уменьшить скорость. Обычно, используя тормоз и регулируя скорость, я позволяю собакам сохранять более-менее устойчивое равновесие на льду. Теперь же ситуация другая: мои бедные собаки похожи на пассажиров автобуса, в котором нет водителя!

Я шагаю в течение доброго получаса, когда вдруг до меня доносятся хотя и приглушенные, но хорошо знакомые звуки — лай Дарка! Я узнал бы этот лай из тысячи других. Мне иногда даже кажется, что я в своей жизни только тем и занимаюсь, что прошу его замолчать. Однако сейчас его лай кажется моим ушам самым мелодичным из звуков!

Я бросаюсь бежать вперед, всматриваюсь в кустистую растительность, из которой доносится лай, и позади нее замечаю коров. Именно они привлекли внимание моих собак, пробудив в них охотничий инстинкт, и тем самым волей-неволей положили конец моей нелепой погоне за собственными собаками. Надеюсь, с ними ничего плохого не случилось…

Я поскальзываюсь на бегу и падаю на спину. К счастью, одежда смягчает удар о твердый как бетон лед. Я встаю и, слегка прихрамывая, продолжаю двигаться вперед. Лай становится более громким. Когда я наконец захожу в кусты, то вижу там сбившихся в кучу и запутавшихся в постромках собак. Я бросаюсь от одной собаки к другой, чувствуя невыразимое волнение и едва не обливаясь слезами…

— Мои собачки! Мои маленькие собачки!

С ними все в порядке, хотя некоторые очень сильно запутались в постромках. Они так рады меня видеть, что прижимаются ко мне, покусывают меня, пытаются, помогая себе когтями, удержать меня рядом, лижут меня. Наклоняясь над ними, я распутываю постромки и навожу в упряжке порядок.

— Мой Мивук! Мой Юник!

Я веду себя так, будто не виделся с ними несколько дней. Они, несомненно, чувствуют мою взволнованность, усиленную огромной тревогой из-за того, что я действительно мог утратить их при трагических обстоятельствах навсегда. Бюрка смотрит на меня с огорченным видом — так, будто именно она виновата в том, что только что произошло, что ей не удалось помешать остальным собакам броситься преследовать коров. Я вижу по следам на льду реки, что коровы находились там, когда появились мои собаки, и что собаки стали преследовать бросившихся наутек коров через растительность, тянущуюся полосой по берегу реки.

— Все в порядке, моя Бюрка! Все в порядке! Мы это уладим!

Собака прижимается к моей груди. Ее голова наклонена в сторону, а это значит, что она, Бюрка, нуждается в том, чтобы ее подбодрили и приласкали. Мне понятна ее тревога. Оказавшись во главе этого «судна без руля», она накопила в себе стресс, снять который можно только продолжительными ласками. Я с удовольствием начинаю ее гладить.

Впрочем, не знаю, кому из нас двоих эти ласки больше идут на пользу!