Коснуться души

Глава 34

Две ночи Фавн преследовал крылатого Демона. Он не останавливался, как бы сильно ни уставал, как бы сильно ни нуждался в отдыхе.

Я почти поймал его, — с горечью думал он, шагая на четвереньках через лес обратно в сторону дома Маюми. — Не могу поверить, что почти поймал его.

Был один момент, всего один, когда Фавн сумел догнать Демона. Вскоре после начала погони Фавн подобрался достаточно близко, чтобы забраться на дерево и прыгать с ветки на ветку.

Я держал его.

Фавн схватил его за ногу одной рукой и летел сквозь лес, вцепившись когтями в его икру и соскальзывая, пока пытался вскарабкаться выше. Фавн знал, что задел его крыло, но Демон лягнул его прямо в чертов череп.

Удар вызвал пульсирующую агонию во всем лице, и он случайно разжал хватку, когда все его тело свело судорогой. Он почувствовал, как его череп треснул еще немного под этим ударом.

После того как Фавн врезался в несколько веток и был вынужден тормозить когтями по стволу дерева, чтобы замедлить падение, он сломал еще несколько веток ногами и пахом, прежде чем приземлился на лапы.

Полученные травмы были достаточно болезненными, чтобы Демон успел отлететь на значительное расстояние, пока Фавн пытался прийти в себя. Острые обломки веток вонзились в его ноги, и ему пришлось вырывать их, иначе он не мог бы двигаться. Он знал, что кровь обильно текла по его правому бедру, а также устойчивой струйкой стекала по черепу. Его пах протестовал против любого движения, словно был ушиблен, но адреналин и страх заставляли его двигаться дальше.

Он не стал тратить время на осмотр остального тела, чтобы оценить раны. Он просто принял их к сведению и последовал за убегающей угрозой.

После этого Демон держался над деревьями в ночное время, свободно летая, в то время как Фавна замедляли раны, и ему приходилось уворачиваться от препятствий. В тот момент запах Демона было трудно отследить.

Только днем, когда Демону пришлось снизиться, чтобы лететь в тени леса, избегая прямых солнечных лучей, Фавн сумел снова найти его. Он думал, что сможет догнать его во вторую ночь, но к тому времени понял, что уже слишком поздно.

Даже если бы он продолжил погоню, Демон, скорее всего, привел бы его к Покрову. Он, по сути, сдал бы себя Джабезу, а этого он делать отказывался.

Он не мог идти дальше.

Фавн остановился, чтобы прикрыть череп, простонав от разочарования и гнева. Я навлек на нее опасность.

Если бы он думал, что это поможет, он бы не вернулся к Маюми, лишь бы Джабез никогда ее не нашел. Но если Демон приведет его туда, Маюми будет в опасности в любом случае.

Он предпочел бы быть там, чтобы торговаться за ее жизнь или убить Короля Демонов — подойдет любой вариант, лишь бы она была в безопасности.

Холодная бездна внутри, которая рассеялась с тех пор, как он начал защищать Маюми, вернулась десятикратно, когда он понял, что его конец может быть намного ближе, чем казалось до всего этого.

Он не винил Маюми за то, что она приманивала Демонов и делала то, что делала всю свою жизнь. Он никогда не хотел останавливать или менять ее. Не поэтому он пришел к ней.

Все, чего он хотел, — быть рядом с ней, даже если это риск для его жизни — но никогда для ее.

Его нутро скрутило от беспокойства, сильнее, чем он когда-либо испытывал. Он не был так истерзан внутри даже тогда, когда его череп только треснул.

Тогда ему нужно было заботиться только о себе. Теперь… он боялся за своего красивого, чудесного, искушающего маленького человека.

Что я наделал? — думал он, отнимая руки от лица, чтобы посмотреть на свои когти. — Почему все не могло быть иначе?

Он хотел, чтобы счастье, которое он чувствовал с ней, не было запятнано ничем другим. Оно всегда было там, нависающая темная туча, и он просто жаждал, чтобы постоянная морось рассеялась и дала ему настоящий свет.

Разве Мавкам не позволено испытывать истинное счастье?

И все же Орфей и Магнар казались… счастливыми. Он завидовал им из-за этого. Часть его ненавидела их за это. Почему у них могло быть то, чего жаждал он? Почему именно он должен страдать?

Почему Джабез выбрал мишенью меня?

Он эмоционально мучил Орфея сотни лет, но Фавн был единственным, до кого он сумел добраться и по-настоящему изувечить.

Мне следовало просто жить одному. Мне следовало просто принять одиночество, а не пытаться жить среди Демонов.

Посмотрите, к чему это привело. Ничего, кроме боли, и теперь все, чего он когда-либо по-настоящему хотел, было на кончиках его когтей, прямо, блять, здесь, в пределах его досягаемости, и все же дальше, чем когда-либо.

Фавн продолжал пробираться к дому Маюми, нуждаясь в возвращении больше, чем когда-либо. Его зрение постоянно переключалось между белым и темно-синим всю дорогу, разум кружился в вихре безутешных и ужасных мыслей.

Они не рассеялись, даже когда он увидел ее дом и по запаху готовящейся еды, разносящемуся по воздуху, понял, что она не спит. Он уже давно мог учуять сладкий запах из ее камина.

Хотя местность сильно пахла кровью Демонов, как он и предполагал, но этот запах был несколько скрыт под мускусными, подавляющими благовониями. Насколько он мог видеть, там стояли две полые круглые курильницы, позволявшие аромату просачиваться сквозь крышки.

Эти два запаха мешали уловить ее сонный тыквенный аромат под ними. Он отчаянно хотел вдохнуть этот сладкий запах и знать, что она в безопасности.

Я хочу обнять ее.

Он хотел, чтобы его утешили тем особым способом, который умела Маюми — без слов или объяснений, просто успокаивая его в тишине, которая была ему нужна.

Он не хотел говорить, не хотел сейчас делиться своей болью, тоской и страхами. Ему было нужно ее тепло и руки вокруг него, сжимающие или зарывающиеся в его мех. Ему было нужно ее принятие и понимание, которое она показывала, а не выражала красивыми словами.

Кончики его пальцев коснулись болезненного барьера ее дома. Он подумал о том, чтобы крикнуть, чтобы она сняла чары, но решил этого не делать. Снаружи было холодно, и он уже давно начал чувствовать себя… укрытым в ее доме, который был слишком мал для него. Там было безопасно.

Он прошел сквозь барьер, содрогаясь от боли.

Фавн видел, как люди приветствуют друг друга: мужчина или женщина бегут в объятия другого. Это всегда трогало его сердце и заставляло его сжиматься от глубокой искренности.

Он жаждал, чтобы она одарила его таким приветствием. Словно она тосковала по нему, скучала и хотела потянуться к нему так же сильно, как и ее душа.

Он положил руку на дверную ручку.

Я просто надеюсь, что она не злится на меня за то, что я оставил ее здесь на последние несколько дней.

Оставшись лишь в черных бриджах, с полностью обнаженной грудью, Маюми сделала большой глоток «Сна Марианны», чтобы смочить язык и придать себе жидкой храбрости. Она ей понадобится.

Она сунула частично пропитанную слюной тряпку между зубов и задышала носом быстрыми, неглубокими рывками. Она изо всех сил старалась не закрывать глаза; уголки ее век собрались в морщинки так же глубоко, как и кожа на лбу, пока она проталкивала иглу сквозь свою плоть.

Ее губы подергивались от невольных гримас боли.

Ее левая рука тряслась, когда она сжимала кулак, но это было ничто по сравнению с мучительной дрожью правой, особенно когда она усилилась, пока она зашивала другую сторону раны. Она могла поклясться, что слышала треск острия иглы, прорывающего слои кожи после того, как она приподнимала плоть бугорком.

Ее зубы вгрызались в ткань во рту, чтобы сдержать крик на протяжении всего процесса. Она потянула прикрепленную нить, чтобы стянуть этот участок свежей, кровоточащей раны. Она завязала покрытую кровью нитку, прежде чем обрезать ее.

Она вынула тряпку изо рта и несколько секунд тяжело дышала.

Алкоголь разжижал кровь, которая продолжала сочиться из нее, но ни одна из крупных артерий или вен не была задета. На самом деле, след от трех когтей, идущий по диагонали вниз по предплечью, мог быть гораздо хуже.

Рана была глубже у локтевого сгиба, чем у запястья. Однако у запястья повреждений было больше, так как там меньше мышц для защиты.

Я до сих пор не чувствую безымянный палец и мизинец.

Не зная, было ли это шоком или же мышцы и сухожилия, управляющие ими, были полностью перерезаны, она посмотрела на них. Они не дрожали, как все остальное тело, и, казалось, навсегда застыли в полусогнутом положении.

Слезы не катились из глаз, но они наворачивались и скапливались, прежде чем она смаргивала их.

Это был не первый раз, когда она обрабатывала полученную рану. У нее была довольно скверная рана на бедре, которую она залатала сама, но ей казалось, что эта травма может быть худшей из всех, что она когда-либо получала.

Фавна не было уже четыре дня.

Как бы она ни не винила его за то, что он бросил ее, зная, что это может быть опасно, было бы чертовски полезно, если бы он был здесь.

Если бы я знала, что он уйдет, я бы никогда не использовала такую большую приманку, как олень. А его способ убивать заключался в том, чтобы разрывать все на куски, разбрызгивая кровь и части тел повсюду.

Большинство ее убийств сопровождалось малым кровотечением, и она была уверена, что если бы приманивала Демонов одна, то не устроила бы такой бардак, который продолжал привлекать новых.

Правило четырнадцатое: никогда не бери на себя больше, чем сможешь вынести.

Этой раны можно было бы избежать, будь она просто внимательнее. Прошлой ночью пришли всего два Демона. Она могла бы легко справиться с ними сама, если бы не одна мелкая деталь, которую она не учла.

Правило третье: никогда не отвлекайся.

Я знаю, именно поэтому меня выгнали из гильдии, — подумала она, делая еще один глоток пойла и засовывая тряпку в рот. Маюми снова взялась за иголку с ниткой. Женщина с месячными на поле боя — это приманка, это отвлекающий фактор, это риск.

У нее начались месячные вчера. Первый день всегда был для нее самым тяжелым. В какой-то момент прошлой ночью, пока она была на крыше, спазм скрутил ее так сильно, что ей показалось, будто ее таз горит чертовым огнем.

Маюми снова сунула тряпку в рот, чтобы не прикусить язык и не испортить зубы скрежетом. Она намеренно закричала, снова пропуская иглу через плоть. Она завязала узел, затем сделала еще один стежок, желая покончить с этим как можно быстрее, и все это время ужасно дрожала.

Я никогда не использую приманку, когда у меня месячные.

Она поступала так, как поступала любая умная женщина, живущая в лесу. Она зажигала курильницы с благовониями, чтобы замаскировать запах, и сжигала любые «улики», собранные в штанах.

Сейчас на ней был пояс с мешочками, наполненными сильно пахнущими травами.

Но когда она была внутри в своей форме гильдии и услышала, как снаружи скребется Демон, она поняла, что должна пойти сразиться с ним. Затем она осталась на крыше, уставшая и испытывающая боль, чтобы защитить свой дом и себя.

Это дорого ей обошлось, и вот она здесь — зашивает руку, пока варится еда, потому что она не ела несколько часов. На кухонном столе стояла кастрюля с горячей водой и травяными антисептическими салфетками. Она планировала обернуть их вокруг руки, прежде чем перевязать ее как следует.

Закончив зашивать рану, она посмотрела на множество скомканных кусков окровавленной ткани на столе. Она взяла еще один, чтобы вытереть предплечье, осматривая его.

Работа была вполне достойной, если можно так выразиться.

Она коснулась онемевших безымянного пальца и мизинца, плотно сжав губы. Блять. Если они не восстановятся, я никогда не смогу нормально держать лук.

Также сомнительно, что она сможет удерживать его из-за слабости в заживающей руке. Возможно, теперь она будет дрожать постоянно.

Хотя мечом я все еще должна быть способна владеть.

Она сделала еще один большой глоток пойла, прежде чем прижать лоб к кончикам пальцев, опираясь локтем на обеденный стол. Она повернула голову к кухонному окну, глядя на утреннее солнце больными, опухшими, усталыми глазами.

Рука была обжигающе горячей и опухшей, настолько, что ей казалось, будто в венах начинает течь лава. Угх, а пульсация мешает думать о чем-либо другом!

Одна нога стояла твердо, другая опиралась на носок и подпрыгивала вверх-вниз.

Если Фавн вернется… Ее нога задергалась быстрее. Если Фавн вернется, он сможет исцелить мою руку, верно?

Она вытерпит эту рану, если придется. Если он никогда не вернется, она просто примет это, но не могла отбросить вероятность того, что решение может найтись. Ни за что она не позволит этому помешать ее жизни.

Хотя ее отца с почетом отправили в отставку после того, как нечто подобное случилось с его икрой, он продолжал приманивать Демонов и прекрасно защищал этот дом. Она так просто не сдастся.

Она никогда не была трусихой.

Смерть придет за мной в любом случае, и я лучше уйду сражаясь. К черту долгую и полумирную жизнь. Это так же бесполезно, как и просто выживание.

Что еще ей делать? Сидеть в этом доме и ничего не делать? У нее не было таких стремлений. Она хотела изменить этот мир, убив хотя бы еще одного Демона.

И я не буду жить в городах, просто чтобы сойти с ума и гнить за этими стенами. Для нее жизнь там была не более чем жизнью скота в загоне, ожидающего забоя на мясо.

Пульсация в руке была только потому, что рана была совсем свежей, но она снова осмотрела ее, чтобы убедиться, что она чистая. Надеюсь, я не занесу инфекцию и не получу заражение крови.

Какой жалкий способ умереть.

Но что мне делать сегодня вечером? Я не могу сражаться в таком состоянии. Она встала и сняла кастрюлю с кашей с плиты.

Затем она шагнула в сторону и вытащила полоски пропитанной антисептиком ткани из уже остывшей кастрюли. Она наложила их на руку, морщась от жалящей агонии. Ее рука почему-то запульсировала еще быстрее, когда тепло коснулось раны.

Она занялась правильной перевязкой предплечья, чтобы все надежно закрепить.

Закончив, она наложила себе немного каши и села; веки тяжелели. Она потеряла много крови и почти не спала вчера из-за спазмов. А ранение могло действительно вымотать человека.

Она ковырялась в еде, помогая ей остыть, все время думая о том, что есть ей особо не хочется. Вместо этого она смотрела на хаос в своем доме.

Рубашка от формы гильдии валялась на полу у двери, куда она ее сбросила, испорченная. Она просто сожжет ее, так как у нее есть другие. Штаны были покрыты жидкостью, и она не была уверена, ее это кровь или Демона. Она не сняла обувь — это было последнее, о чем она думала, учитывая обстоятельства.

Здесь выглядит и пахнет как в лазарете. Она вздохнула, пока ела. Мне нужно убраться перед сном.

Прижавшись головой к ладони, Маюми начала засыпать под тяжестью событий этой ночи.

Звук тяжелых шагов по крыльцу заставил ее внезапно насторожиться. Она не знала, как долго спала, наверное, несколько минут? Ее голова начала падать в миску на столе, и она чуть не свернула шею, резко дернув ее назад.

— Кто там? — крикнула она, моля небеса, чтобы это был не один конкретный Сумеречный Странник.

Когда шаги затихли у двери и ручка начала поворачиваться, Маюми встала и окинула взглядом весь этот беспорядок.

Блять. Только не Фавн.

— Это я, Маюми, — услышала она его ответ, как раз когда дверь начала открываться.

— Не входи сюда! — прорычала она, бросаясь к двери, чтобы захлопнуть её.

Она не успела добежать, прежде чем оказалась лицом к лицу с его кошачьим черепом и массивным телом в дверном проеме.

Голубые сферы стали совершенно белыми, пока он осматривал дом. Она заметила, как он сделал глубокий, любопытный вдох прямо перед тем, как судорожно выдохнуть.

— Кровь? Ты ранена? — спросил он, делая шаг назад. Обе его руки поднялись, чтобы прикрыть морду, но прежде чем он успел это сделать, его сферы стремительно окрасились в красный.

Дерьмо. Это не к добру.

Маюми попятилась, потянувшись к своему оружейному поясу. Рука схватила воздух: она забыла, что меч остался снаружи.

— Тебе нужно уйти, Фавн, — спокойно сказала Маюми, стараясь говорить особенно мягко, когда из него вырвалось гулкое, клокочущее рычание.

Она попыталась выхватить кинжал, но ее раненые, дрожащие пальцы не удержали его, когда он опустил руки, чтобы упасть вперед и приземлиться на ладони. Ее кожа покрылась мурашками от ужаса, когда он сделал шаг внутрь ее дома на четвереньках, а его клокочущее рычание с каждой секундой становилось все более свирепым.

Он протиснул свои широкие плечи внутрь, заставив дверной косяк заскрипеть.

Его сферы все еще красные. И они сфокусированы на свежей, истекающей кровью добыче. На ней. Дерьмо. Она сузила глаза, пытаясь унять сердцебиение, хотя ее тело била дрожь от слабости.

— Привет, мой большой сексуальный Сумеречный Странник, — проворковала Маюми, пятясь от него и выставив руку вперед. Она ощущала исходящую от него опасность, словно это было что-то густое и осязаемое. — Я знаю, ты не хочешь причинить мне боль. Ты будешь очень зол на себя, если сделаешь это.

Она знала, что он уже поддался тем силам, что заставляли жажду крови заглушать его мысли, когда он припал к земле и продолжил наступать. Он больше не слушал. Он больше не казался ее милым Фавном. Говорить с ним сейчас не было смысла, и она не собиралась тратить на это дыхание. Вместо этого она просто мысленно перебрала, где находится все ее доступное оружие.

Кроме кинжала, который теперь лежал на полу между ними, единственным доступным оружием был меч отца, покоившийся на каминной полке, и кнут, свернутый у нее на поясе. Когда клыки Фавна разжались и он зарычал, она рискнула метнуть взгляд на камин.

Она ожидала, что он может прыгнуть, если она отведет от него взгляд, и когда он это сделал, она нырнула в сторону, уходя от атаки. Он наступил на кофейный столик, ломая его пополам, пока несся на нее.

Ее сердце бешено заколотилось от напряжения. Это было последнее, что ей нужно после той чертовой ночи, которую она только что пережила!

Он промахнулся, когда она перекатилась в сторону перед камином, уклоняясь. Она схватила меч отца. Он вылетел из ее рук, когда Фавн сбил ее, гораздо меньшую по размеру, с ног ударом груди, прижав к земле; то, что она сгруппировалась, спасло ее от удара когтей.

Дерьмо! Он чертовски быстр. Она уперлась ногами ему в грудь, чтобы удержать дистанцию, пока он яростно клацал челюстями над ней. Его клыки издавали резкий щелкающий звук всего в сантиметрах от ее носа. Из всех, блять, дней, когда он мог вернуться, это должен был быть именно этот?!

Прошла всего минута с тех пор, как он вошел, а она уже лежала на спине! Человек никогда не мог превзойти в маневренности Сумеречного Странника, а она была слаба и медлительна из-за потери крови.

Думай, Маюми.

Меч отца частично выскользнул из ножен, но был вне досягаемости — а эти зубы щелкали все ближе и опаснее. Схватив кочергу, лежавшую перед огнем, Маюми сунула ее между его клыками и использовала колени и руки, чтобы оттолкнуть его, крича от агонии, пронзившей ее раненую руку.

Фавн, очевидно, думал клыками, потому что просто использовал руки, чтобы удерживать равновесие над ней, пытаясь засунуть ее голову себе в пасть. Слюна брызгала ей на щеку, пока она сдерживала его. Однако ее руки слабели, и ее глаза расширились, когда железная кочерга начала деформироваться. Он гнул ее!

Блять. Блять! Ей нужно было что-то делать, и быстро.

Она резко мотнула головой в сторону, чтобы дать рукам передышку и позволить ему податься вперед и удариться мордой о пол. В то же время она потянулась вниз и отстегнула кнут с пояса.

Как только он отпрянул назад, Маюми ударила его ногой снизу в челюсть, чтобы сомкнуть клыки, и быстро обмотала кнут вокруг его смертоносной пасти.

Он попятился, пытаясь сцарапать путы с морды; кочерга застряла за его задними клыками. Пока он отвлекся, Маюми потянулась в камин и схватила за негорящий конец полено, наполовину охваченное пламенем.

В ужасе от огня, Фавн жутко взвизгнул, когда сноп искр и углей осыпал его морду. Этот звук сжал ее сердце от жалости к нему. На самом деле, вся эта ситуация вызывала у нее только жалость к нему. Она потянулась к мечу отца и выдернула его из ножен как раз в тот момент, когда он взревел.

Отрежь ему голову. Именно это он велел ей сделать, если когда-нибудь возникнет ситуация, когда он нападет на нее в кровавой ярости. Он сказал, что вернется, если она отрубит ему голову. Может быть, я смогу починить его череп, пока он будет без сознания.

Маюми сжалась в плечах, стараясь стать меньше, когда его руки сомкнулись вокруг нее. Она уперлась ногой в плоскую сторону клинка, направив лезвие на него. Оно вонзилось ему в горло.

И снова она просто сдерживала его на расстоянии.

Такими темпами он меня убьет.

Она не чувствовала страха, но из-за адреналина, бурлящего в венах, казалось, будто желудок и сердце поменялись местами. Горло жгло при каждом вдохе и выдохе, легкие болезненно сжимались.

Одной рукой она сжимала рукоять меча, упираясь в него противоположной ногой, чтобы вогнать глубже. Другой ногой она уперлась ему в грудь, пытаясь удержать на расстоянии, но он был сильнее её. Она была уверена: единственная причина, по которой он не навалился на неё всем своим весом прямо сейчас, крылась в боли, которую он, должно быть, испытывал.

Темно-фиолетовая кровь сочилась на серебряное лезвие меча, пока оно врезалось всё глубже и глубже в его горло. Фавн подбирался всё ближе, словно ему было плевать, лишь бы в конце концов получить свою еду.

Маюми всегда знала, что такой риск существует. Она была морально готова к этому. Она могла принять смерть. Равнодушие к собственной гибели въелось в её натуру.

Но сердце бешено колотилось от беспокойства не за себя, а за него.

Он никогда не простит себя, если убьет меня.

Она могла лишь представить последствия. Как он справится с осознанием того, что именно он лишил её жизни.

Он никогда не говорил этого вслух, но Маюми знала, что он любит её. Это было нетрудно заметить по тому, как бережно он держал её, словно она была единственным, что имело значение в этом мире. Она также чувствовала это в том, как он проводил когтями по каждой частичке её тела, от ступней до густых волос, словно поклонялся ей целиком.

Он обращался с ней как с величайшей драгоценностью, и слова, которые он произносил, были глубоким подтверждением его привязанности.

Было трудно не отвечать на эти чувства, когда ими делились так свободно. Она предпочитала их бесполезности одного-единственного слова, которому так не хватало силы, чтобы выразить всю нежность.

Маюми сузила глаза в упрямой решимости. Она сделала единственное, что пришло ей в голову.

Она засунула пальцы по самые костяшки в его носовое отверстие, так как у него не было глаз, которые можно было бы выколоть. Огромный Сумеречный Странник содрогнулся от неожиданного вторжения в нос и отпрянул назад. Он поперхнулся от отвращения, давая ей шанс вернуть ногу в более выгодное положение.

Он полоснул когтем и задел кончиком щеку, порезав её, когда она повернула голову, чтобы уклониться от худшего.

Меч теперь прочно застрял в его горле, и она нацелилась каблуками обоих сапог на рукоять, когда он снова начал опускаться. Обе ноги попали в цель, но левая тут же соскользнула.

Маюми скрестила руки перед лицом, ожидая худшего, когда это дало ему свободу навалиться до конца.

Резкий вздох вырвался из её горла. Боль пронзила правое колено, когда оно ударилось о что-то твердое и изогнутое. Она не волновалась о том, раздроблено ли что-то в колене, когда думала, что через мгновение в её руки вонзятся зубы.

Внезапно Фавн обмяк на ней и начал давить её своим массивным весом.

Маюми потребовалось несколько секунд дикой одышки, чтобы понять, что он полностью перестал двигаться.

Я сделала это?

Она не собиралась лежать здесь и ждать, чтобы выяснить — не тогда, когда ошибка могла стоить жизни.

Выкарабкаться из-под него было исключительно трудно. У неё было множество травм, а он был таким чертовски тяжелым в бессознательном состоянии, словно она пыталась снять с себя медведя.

Однако, извиваясь вверх и в сторону, пытаясь выползти из-под стыка его шеи и плеча, она увидела, что его голова всё ещё крепко держится на шее. Она едва вогнала меч наполовину в его толстое, плотное горло.

Если его вырубила не рана в шее, то что…

Маюми не думала, что когда-либо чувствовала что-то похожее на могильный холод, пробежавший по позвоночнику от того, что она увидела. Никогда в жизни, даже после всего увиденного, сделанного и пережитого, ничто не заставляло её сердце едва ли не разбиться в груди.

Из широко раскрывшейся трещины в его черепе обильно сочилась фиолетовая кровь, образуя лужу под его головой.

— Нет! — закричала она, подаваясь вперед и невесомо проводя пальцами по воздуху над раной.

Было очевидно, что он всё ещё жив, судя по тому, как его тяжелое дыхание вздымало грудь, но это ничуть её не успокоило.

— Нет! Блять! — она села на задницу и подтянула колени. В то же время она закрыла лицо трясущимися руками. — Я сломала его череп ещё сильнее.

Должно быть, это его рог ударился о её колено.

Она сломала его, она! Она пыталась починить его, а не стать причиной того, что он стал ещё ближе к смерти! Он никогда не заберет её душу теперь, не тогда, когда она видела, как рана зияет, обнажая кусочки странной на вид мышцы.

Он едва держался: нижняя часть болталась, а верхняя часть трещины была всем, что скрепляло его воедино.

Это всё моя вина. Это всё моя чертова вина.

Маюми не знала, как это осмыслить. Что ей делать.

Она просто скрестила ноги, словно пытаясь стать меньше для всего мира, не зная, как справиться с нарастающим горем, бурлящим в самой глубине её существа.

Слёз не было. Она не плакала, когда умерли её родители. Фавн, насколько она могла судить, был по крайней мере жив, но в носу неприятно покалывало, словно она хотела заплакать.

Ей было так больно. Рука кровоточила сквозь повязку, и она знала, что порвала множество швов, сражаясь с ним. Лицо болело там, где он её порезал, и она была уверена, что с коленом что-то ужасно не так.

Это всё моя вина. Если бы я не захотела приманить Демонов, крылатый, вероятно, не пришел бы сюда.

Демон упомянул что-то о короле. Она знала, что Фавн погнался за ним, потому что не хотел, чтобы Король Демонов узнал, где он находится.

Фавну не нужно было бы преследовать его. Меня бы не оставили отбиваться от Демонов в одиночку, и я бы не получила ранения.

Он бы не вернулся сюда, пока она перевязывала себя и убирала дом. Она не была бы покрыта собственной кровью.

Она бы не стала причиной всего этого.

Опустив руки, она уставилась на него, низко опустив взгляд. Желчь подступила к горлу, как кислота; внутренности скрутило от эмоций, которые она не могла подавить, как ни старалась.

Сердце болезненно сжалось, грозя порвать сухожилия, удерживающие его на месте. Это заглушило остальную агонию, которую она чувствовала; это было сильнее любых физических ран.

Как мне спасти его теперь?

— Мне так жаль, Фавн.