Ловушка

Глава 29

— Хозяин, кажется, мы опоздали.

Осадивший коня воин, привстав на стременах, беспокойно всматривался в выделявшуюся на фоне густых придорожных зарослей карету.

Прямо на них из кустов выскочил жеребец без седока. Фыркнул, приостанавливаясь, с опаской глядя на всадников.

Герард мрачным взором обвёл кровавую картину побоища. Убитые воины лежали беспорядочно, кто ничком, кто в согнутом состоянии… И не такое приходилось видывать. Ничего для него нового и необычного, если бы… Это «если бы» замедляло ток крови, останавливая сердце.

Отряд спешился.

— Ещё тёплые… — Услышал его сиятельство, направляя коня к карете.

Царившая тишина, глухая и тяжёлая, нарушалась лишь звяканьем уздечек да негромкими голосами стражников, обменивающихся между собой виденным:

— Коней угнали…

— Порубали всех…

— Оружие забрали…

Соскочив со скакуна, сунув голову в нутро кареты, Бригахбург не отпрянул от шибанувшего в нос тошнотворного запаха крови. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Карл… Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы поспешно перекреститься, шепнув слова упокоения убиенному. Не более того. Ни сожаления, ни сочувствия.

С учащённым сердцебиением облегчённо выдохнул, не найдя там Птахи. Усомнился: «Была ли она с ним?»

Заметил перевёрнутые туфельки. Её. Иноземные. Других таких здесь не сыскать. Значит, была здесь. Была…

Один вопрос не давал покоя: «Кто посмел напасть на карету с охраной?» Ограбление? Всё может быть. Тот самый случай, когда не нужно искать объяснения. Убили всех. Пленных не брали.

Отметил пустую брошенную шкатулку у колеса.

Меховая накидка, частично выпавшая из кареты со следами крови на пропитавшемся и ссохшемся ворсе, неприятно поразила воображение. Кровь на меху напомнила охоту на зверя.

Кровь и мех.

Кровь и смерть.

Осмотрелся.

Следы бурых пятен на мятой траве у колеса. Птаха сидела.

Следы уводят в заросли. Она ушла…

Его Таша ранена? Главное — жива.

Обернулся на подошедшего воина:

— Обыскать всё вокруг. Найти живых. Допросить.

Скинув давящую кольчужную броню, налегке направился по примятой траве, по следам пфальцграфини.

Сонная тишина, путаясь в верхушках смешанного леса, настораживала. В его глубине мерещилось что-то зловещее. Ожидание опасности напрягало нервы до предела.

Вслушивался до звона в ушах.

Всматривался до рези в глазах.

— Таша… — позвал негромко, словно она находится совсем рядом и слышит его.

Голос потонул в смутной непробиваемой тиши.

Следы петляли, сбивая с пути. Так уходит зверь от погони. Знала ли она, что никто за ней не идёт?

Остановился, снова прислушиваясь, отирая пот со лба. Тело лихорадило. Душа чуяла неладное, направляя путника в нужном направлении. Впервые слушал голос сердца, а не разума.

Раздалось ленивое постукивание дятла. Испуганно вскрикнула пёстрая сойка. Ей ответила другая.

Птицы… Звук их крыльев разбил безмолвие сонного леса.

Туда… Нужно идти туда. Кто-то спугнул птицу.

Он не сразу увидел овраг с густой порослью вереса по его крутому склону с отметинами деятельности кабана. Дремучий, тенистый и влажный, со слабым извилистым водным потоком, бесшумно текущим по корытообразному днищу. В нос ударил гнилостный запах преющей травы.

Стоя на краю водороины, бездумно шарил взором по каменистому дну собираясь уходить.

Блеснувшая горячая искра привлекла внимание. Так блестит на солнце металл. Всмотрелся. Взгляд зацепился за выступающие валуны. Сквозь листву стелющегося кустарника, запутавшись в пожухлой траве, забитые грязью звенья цепи ловили робко пробивающиеся холодные лучи солнца. Проследив по её длине, ахнул:

— Таша!

В осклизлой мути оврага, такая же грязная, как сама земля, она сливалась с её фоном. Казалось, природа прячет свою дочь, нашедшую здесь последний покой, от человеческого ока, охраняя её. Прыткая ящерка, пробежав по бездыханной груди девы, скрылась в складках сбившейся потемневшей от крови накидки, через мгновение показалась среди рассыпавшихся спутанных волос.

Спрыгнув с буерка, в несколько шагов Герард оказался у тела пфальцграфини.

Рухнув на колени, застыл в немом изумлении.

Ошейник. От его вида передёрнуло. Это то, о чём он подумал? Всевышний! Его женщина и ошейник! Его женщина и рабство. Сейчас он жалел, что Карл издох не от его меча.

Всматривался в милый лик, кажущийся чужим и отрешённым.

Приложив голову к груди, заглушая звук собственного сердца, не слышал стука её сердечка.

Прижав подрагивающие пальцы к её шее, не ощутил толчков пульса.

С ужасом понял, что опоздал.

— Таша… — не решался прикоснуться к тронутым тленом рукам.

— Таша… — шептал бескровными губами, уставившись в её лицо в надежде заметить дрогнувшие веки, безуспешно выискивая на любимом лице ожившую морщинку у губ.

— Та-аша… — леденящий душу стон раздвинул заросшие стены оврага.

Смерть не выбирает. Она забирает всех. В любое время.

— Почему ты? — бережно согревал её руки горячим дыханием.

— Почему сейчас? — осторожно, словно боясь потревожить, гладил подушечками пальцев её лицо.

— Почему такой смертью? — скулы сводило от боли. Наплывающие слёзы туманили взор.

Он бы понял, если бы пришло её время.

Он не всё сказал ей.

Не всё сделал для неё, что хотел.

Не успел.

Не дали.

Сильные мужчины тоже плачут.

Неслышно.

Незаметно.

Давясь слезами, сглатывая застрявший ком в горле. И только глаза выдают боль обагрённой кровью души. Скатившаяся одинокая слеза, тут же спрятанная под ладонью, прикоснувшейся к щеке, не делает его уязвимым. Мысли работают чётко и собранно. Только боль, поселившаяся в сердце, уже начинает разъедать разум самоедством. Это ты виноват во всём случившемся. Ты мог поступить иначе. Это ты убил её. Этому нет оправдания. Время не повернуть вспять. Ты больше никогда её не увидишь. Только во сне. Если она пожелает прийти к тебе. Ты знаешь — она не придёт, потому что причиной её ухода стала твоя медлительность, твоё предательство бездействием.

Любой выбор мы делаем сами. Да, он зависит от обстоятельств. Ты сделал то, что по своей совести считал единственно правильным. Но на что бы мы ни опирались, совершая этот выбор — жить с результатами потом нам.

Природа замерла в ожидании твоих слов, которые не искупят вину, но облегчат твою душу. Слов, которых не услышит та, которой они предназначены.

— Таша, прости…

Слёзы застили взор. Лицо любимой расплывалось.

Он не сразу услышал угрожающий рык позади себя. Погрузившись в горе, пропустил момент появления зверя. И лишь когда повторный настойчивый утробный рёв усилился, внезапно оборвавшись, Герард обернулся.

Медведь.

Взрослый самец, нагулявший жировой запас для зимовки, осторожно присматривался к противнику, проникшему на помеченную им территорию.

Такой хищник одним ударом легко сломает хребет оленю, и если он голоден и добыча рядом, то не заставит себя терпеть.

От тяжеловеса несло влажной шерстью и застарелым прогорклым потом. Он не спешил нападать, изучая стоящего на коленях человека, принюхиваясь к нему, демонстрируя свою неуклюжесть и медлительность, усыпляя бдительность, выбирая наиболее удобный момент для нападения.

Герард в свою очередь неторопливо нащупывал на боку кинжал. Он, захваченный тревожным азартом поиска женщины, неосмотрительно сняв кольчужную броню и оставив притороченный к седлу меч, не позаботился о своей безопасности.

Теперь, глядя на бурого великана, состояние смертельной опасности не вызывало у него должного страха. Моментально проанализировав обстановку, понял, что находится в невыгодном положении. Запах крови пфальцграфини привлёк дикого зверя, и он так просто не отступит. Если бы не её тело, которое мужчина закрывал собой и ни при каких обстоятельствах не собирался уступить хозяину леса, он бы сумел выманить медведя наверх, где меньше деревьев и поросли. Узкое пространство оврага и его обрывистые стены не позволяли выбрать удобное для борьбы место.

— Ничего, Птаха, похоже, я скоро догоню тебя, — шепнул сухими стянутыми губами.

Два опытных противника — зверь и человек.

Друг напротив друга…

Равны ли их шансы?

Сдаваться нельзя. Борьба — единственный, хоть и мизерный шанс выжить.

Хищник медлил, и в какой-то миг Герарду показалось, что он сыт и не станет нападать. А вот разминуться в узком зеве водороины не получится.

Кинжал слился с рукой, став её продолжением. Главное — рассчитать силу удара и направить его под голову между плечами зверя. Если успеет.

Бригахбург издал оглушающий призывный свист. Так подзывают собак на охоте. Его воины услышат и придут на помощь.

Медведь прижал уши и бросился на противника, сопроводив атаку коротким громким рыком.

Раздался глухой звук схлестнувшихся тел.

Боль окатила Герарда от пяток до макушки.

Кровавый туман плыл перед глазами.

— Стой! — Он задыхался от быстрого бега.

Пот щипал глаза. Золотые и серебряные блёстки на женском одеянии, маячившие перед взором, не давали сбиться с пути.

Тянул руки в попытке ухватиться за ускользающее видение.

Женщина смеялась. Призывно. Дразнясь. На миг обернулась, покосившись на преследователя, опалила взглядом.

Снова смеялась, убегая, растворяясь в предутреннем влажном тумане, оседающем прохладными острыми льдинками на воспалённом лице преследователя.

— Таша, остановись! — Чувствовал, что устал, выбился из сил, что и вправду не догонит. Знал, если сейчас упустит, то уже никогда ему не почувствовать ласкающее прикосновение её пальцев к своему лику, мягкую податливость губ, трепет её тела под своим. — Стой! Там водороина! Там зверь! — Рванулся вперёд, хватая бесплотные сгустки редеющего тумана, захлебываясь кашлем, дерущим горло, словно проглоченный ежонок карабкался по гортани на волю, к свету.

— Ш-ш-ш, — услышал совсем близко над собой.

Шелестящий мягкий звук успокаивал.

К его воспалённым потрескавшимся губам прикоснулась кромка кубка, и тёплая жидкость скатилась в горло, смягчая колкую вибрацию последнего вскрика: «Звер-рь…»

Бригахбург открыл глаза. Бессмысленно осматривался, всё ещё находясь под властью видения. Видения ли?

Вот же она, его Таша. Тёмный женский силуэт рядом всхлипывает, стонет:

— Очнулись наконец-то… — и кому-то взволнованно, приглушённо в сторону: — Беги за лекарем!

Он чувствует прикосновение губ к своей руке. В глазах множеством искорок полыхает её украшение на груди, поблёскивая, коротко отражая язычки пламени свечи.

— Таша… — неуклюжими пальцами касается её мокрых щёк. Ему кажется, что его губы треснули от натянутой улыбки и выступившие капли крови холодят их.

Она наклоняется к нему, поднося к его рту кубок.

Пьёт жадно, долго, ухватившись за узкую ладонь Птахи, держит. Вдруг исчезнет? Струйки горько-кислого отвара стекают за ворот.

Удушливая ткань касается лица, отирает влажную шею.

— Таша, — превозмогая резь в груди, тянет её за руку к себе. Заглянуть в глаза. Убедиться, что она есть, она рядом.

— Ш-ш-ш… Помолчите… Вы очень слабы.

Её губы на его лице. Целуют его. Горячо, страстно. Он слышит всхлипы. То усиливающиеся, то затихающие.

Пламя свечи колыхнулось. Хлопнула дверь.

— Очнулся?

Ладонь Птахи осторожно выскальзывает из его захвата, и он теряется, будто оборвалась связующая нить с самой жизнью.

Становится светлее. Герард всматривается в склонившегося над ним мужчину.

— Вы меня видите, господин граф?

Силуэт приобретает чёткие очертания. Внимательные глаза подслеповато щурятся.

— Да, господин Касимиро. Я брежу? — голос затихает. При попытке набрать полные лёгкие воздуха, боль в груди и голове усиливается. Осмотрелся, насколько позволяла темнота. Покои, несомненно, его.

— Бредили. Всё это время бредили, ваше сиятельство. — Руки лекаря опустились на плечи больного, удерживая того от попытки приподняться. За его спиной всхлипнула женщина. — Не торопитесь. Вам ещё долгое время придётся провести на ложе. — Обернувшись, коротко изрёк: — Госпожа Юфрозина, вашими молитвами… Надеюсь, всё самое страшное позади. Finchе c'е vita c'е speranza (прим. авт., итал. Пока есть жизнь, есть надежда).

— Как же вы здесь оказались? — выдавил из себя Бригахбург.

— Вы меня сами приглашали. — Хитрый прищур глаз и открытая довольная улыбка.

— Да, помню, — задыхался от нехватки воздуха. — Что со мной?

— Сейчас выпьете отвар, а всё остальное после.

— Таша… Где госпожа Вэлэри?

— После, всё после.

— Мне помнится, вы отбыли с графиней ди Терзи.

— Графиня? — помедлил, собираясь с мыслями. — Нет больше графини. Всё, всё… Всё потом…

Его сменила Юфрозина, поднося кубок к губам, приподнимая голову графу. Её глаза блестели от слёз, рука с питьём подрагивала. На груди горел зажим, подмигивая Герарду радужными искрами.

Пламя свечи взвилось, опадая. Беспокойные голоса наполнили покои.

— Очнулся?.. Как он?

Из темноты выплыли лики Дитриха, Ирмгарда. Кого-то ещё. Он не разглядывал. Он искал её, свою Птаху…

В мутнеющее засыпающее сознание врывались отрывки сна, смешиваясь с явью, таяли, переплетаясь, причиняя невыносимую боль всплеском воспоминаний.

Снова темень. Беспросветная. Немая.

— Тебя сыскали в водороине, на самом дне. По следам бурого поняли, кто тебя так отделал. — Барон всматривался в осунувшийся с жёсткой щетиной лик брата, с сухими потрескавшимися плотно сжатыми губами, тёмными кругами вокруг ввалившихся воспалённых мутных глаз. — Да и слепым нужно быть, чтобы не понять. Странно, что остался жив. Следы зверя крупного, матёрого ушли по ручью. Видно, медведь был сыт.

Герард молчал второй день. С тех пор, как полностью пришёл в себя и понял, что в беспамятстве провёл четыре дня. Четыре дня! Такое необходимое время упущено по его неосмотрительности, а доставленные вести лишили всякой надежды.

Он не отзывался на болезненные перевязки груди, располосованной когтистой лапой хищника. Казалось, рана на голове — от удара о камень — не причиняла ему боли. Ни стоном, ни вздохом он не выказывал интереса к происходящему.

На входящих в покои реагировал одинаково: сначала вздрагивал от шума отворяющейся двери, подаваясь вперёд, высматривая, кто вошёл, затем опускаясь назад на подушки, впадал в уныние.

Дверь отворилась. На этот раз, наблюдающий за братом Дитрих, не заметил его внимания к звуку торопливых шагов. Наоборот, его сиятельство отвернулся, морщась.

— Что наш больной? — Элмо Касимиро, держа в руках небольшой короб со снадобьями и порошками, прошёл к прикроватному столику. За ним следовал Джервас, — выпускник лекарской школы — держа подмышкой отрез полотна и кувшин с горячей водой. Процессию замыкали экономка Марлиз Колман со стопкой свежего белья и Кива, на вытянутых подрагивающих руках держа поднос, скромно уставленный двумя глубокими мисочками: с бульоном и пышными пластами оранжевого омлета с зеленью. Из-за их спин в умывальню прошмыгнула девка с ведром горячей воды.

— Ест плохо, молчит, господин лекарь, — раздалось от окна и, приподняв полог над ложем, смещая его в сторону, в полоске дневного света показалась бледная графиня.

— Что ж вы, ваше сиятельство, капризничаете? — в голосе эскулапа слышался укор. — Мы все переживаем за вас, а с вашей стороны никакого сочувствия к нам нет.

— Ладно, я зайду позже, — поморщился барон, поспешно вставая. — Понимаю так, что сейчас будет перевязка. — Он уже видел рану брата. Зрелище не для слабонервных. Хоть он не причислял себя к их лику, но предпочёл удалиться и оставить Герарда на попечение целителей.

— Госпожа Юфрозина, можете тоже уйти. — Элмо покосился на женщину.

— Я останусь, — графиня придвинулась ближе, готовая в любой момент прийти на помощь. Раны? Ей приходилось видеть всякое. К тому же шесть дней назад никто иной, а именно она помогала Киве обмывать бесчувственное тело господина.

Через грудь графа пролегли три глубоких и одна короткая борозды, от одного взора на которые особам нежным и чувствительным впору упасть замертво. Такие раны заживали долго и мучительно. Но не в данном случае… По всей их длине красовались аккуратные короткие поперечные стежки.

Кива крестилась, стоя в сторонке, вспоминая день, когда бездыханного окровавленного хозяина под вой выскочившей челяди сняли с коня. Она неустанно благодарила Всевышнего, что буквально за день до этого в их замок прибыл Элмо Касимиро, и под его руководством были зашиты телесные повреждения графа. С её своевременной подсказки ему помогал уже, можно сказать, опытный в этом деле её мужчина, её Ланзо, согласно кивнувший на вопрос, поможет ли он господину лекарю спасти любимого хозяина.

Элмо пришлось недавно зашивать волосом лошади глубокую короткую рану. В качестве эксперимента. Здесь же, при виде сплошного кровавого рваного месива на груди господина, он усомнился в своём знании. Но вид аккуратных и быстро заживших швов Кристофа вдохновил его. Применение шёлковой нити для шитья хоть и было необычным, но сомнений не вызвало. Кого нужно благодарить в таком бесценном знании, знали все.

Сын Берты чудесным образом быстро встал на ноги и уже бодро ходил, слегка прихрамывая и даже бегая трусцой, туго перевязывая ногу перед тем, как ненадолго сесть на коня, всё же пока благоразумно предпочитая пешие прогулки.

Новым обитателям замка на их вопросы с воодушевлением и восторгом рассказывали о красавице-иноземке, убившей бандита и спасшей не только невесту вице-графа, но и его самого, а так же сына кухарки и маленького сынишку барона. И эта госпожа впоследствии оказалась потерянной дочерью некоего пфальцграфа и после двадцатилетнего отсутствия с радостью воссоединилась со своей семьёй. И самое главное, она скоро должна вернуться сюда, чтобы вступить в счастливый брак с их хозяином. Вот!

— Ну что ты молчишь? Который уж день пошёл? — Дитрих, сидя у ложа больного, нетерпеливо подрагивал ногой, вертя в руке спелое краснобокое яблоко.

— Что тебе нужно? — хриплый голос брата казался безжизненным и чужим.

— Совсем другое дело! — Яблоко, сорвавшись с ладони, со звонким шлепком упало на пол, откатываясь под столик. Барон не стал его доставать, сосредоточившись на лице Герарда.

Два дня назад, придя в себя, граф фон Бригахбург дал распоряжение спешно отправить гонца в поместье фон Россена. Его возвращения ждали с особым нетерпением. Новости оказались неутешительными.

Пфальцграф умер от удара, постигшего его после вести о пропаже старшей дочери. Её тело так и не найдено. Ходят слухи, что её захватили в полон, но требований о выкупе пока не поступило.

Герр Штольц отбивается от поставщиков и представителей верителей, которым почивший фон Россен должен крупную сумму золотом.

Арендаторы тоже ведут себя беспокойно, в ожидании праздника урожая, предполагая, что после набега верителей хозяйство окончательно придёт в упадок и им придётся съезжать с нажитых мест в поисках лучшей доли.

Младшая дочь Манфреда в трауре и никого не принимает. Но, узнав, от кого гонец, и в каком состоянии находится граф фон Бригахбург, пожелала ему скорейшего выздоровления с просьбой нанести ей визит после болезни. Если к тому будет желание его сиятельства.

Желание нанести визит скорбящей Эрмелинде у его сиятельства было. И огромное. Пока он не мог сосредоточиться на произошедших событиях. Мешали головные боли. Но то, что вернуться в поместье необходимо — сомнению не подвергалось. Похищение пфальцграфини и нападение на карету уже не казалось случайным. В такие совпадения Бригахбург не верил.

— Повтори мне, что ты узнал у Фальгахенов. Подробнее. — Герард повернул голову к окну, убеждаясь, что они с братом одни.

— Я тебе всё рассказал ещё два дня назад. — Дитрих, пока брат лежал в забытье, лично ездил в замок соседа, выразить соболезнование семье усопшего. — Никто ни о какой невесте ничего не говорил. Карла не видели с тех пор, как он уехал с отрядом в желании присоединиться к эскорту принца. Вдовствующая графиня Малвайн фон Фальгахен утверждает, что врагов у её сына не было, а нападение на карету и его смерть… На всё воля Всевышнего.

— Отправь людей, пусть прочешут лес дальше того места, где меня нашли. Собак пусть возьмут. — Неожиданно оживился граф.

— Не думаю, что это что-то даст, — осторожно начал барон. — Прошло шесть дней. Два дня лил дождь. Зверьё позаботилось, чтобы от тела ничего не осталось, кроме костей.

— Её утащил медведь. Засыпал валежником, — тяжело вздохнул его сиятельство.

— Думаешь, она выжила? Мне кажется, что ты ударился головой, и окровавленная пфальцграфиня тебе привиделась. Никто её, кроме тебя не видел.

— Говорил тебе, что держал её в руках. Бездыханную. У Таши рана была. Её нужно найти и захоронить.

— Ни на что не рассчитывай. Лес велик. Горсть костей в нём не найдёшь. — Ну, привезут останки, по чём мы узнаем, что её? Мало бродяг по лесам гибнет, да их кости зверь разносит?

Герард упрямо возражал:

— Скажи командующему, пусть придёт, — тряхнул головой, морщась от пронзившей боли. Не хотел признаться себе, что боится найти останки любимой. Казалось, что неизвестность будет лучше. Кого он обманывает? Себя? Свои глаза? Свои руки?

— Хорошо, — согласился Дитрих. — Будь по-твоему.

Смиренное согласие брата вдруг взбесило. Граф напрягся, приподнимаясь на ложе, скрипя зубами, прохрипел:

— Я видел, ты любил её.

— И что? Что с того? — Не стал отнекиваться барон. — Она выбрала тебя! А ты… Я бы её ни на минуту не оставил в том доме. С теми людьми.

— Я пытался её удержать. Ты же видел.

— Плохо пытался. Вязать нужно было. Не знаю… В церковь волоком волочь.

— Ты уже всё успел забыть. — От звука собственного голоса заложило уши. — И о Мисулле, и о Шамси Лемма. О ком я радел? О ком заботился? Если бы не я, где бы вы все сейчас были? Она сделала свой выбор! Я просил её остаться.

— Только вот мы здесь, все и вместе, а она? Где она? Что с ней?

— Убирайся! У меня нет сил спорить с тобой! Когда-нибудь ты поймёшь.

— Ищешь себе оправдание?

— Когда на кону стоит жизнь всей семьи и заметь, твоих детей тоже, смерть одного человека против смерти восьмерых и ещё неизвестно скольких… — Он не знал, как произнести то, что следовало: «…не окажется бесполезной»? А казалась страшной! Именно страшной. Несмотря на сердечную боль и образующуюся пустоту в душе, он пытался уверовать в то, что поступил верно. Выходило плохо. Да что там плохо! Он чувствовал, что медленно умирает без своей Птахи. — Что ты выберешь?.. Молчишь? Вот и я не знал, что так выйдет. Я всё сделал, что мог.

Дитрих уходить не торопился. Прикрыв глаза, он покачивался на стуле. Да, он готов согласиться с братом, что зачастую мы делаем выбор, считая его единственно правильным, и только время покажет, ошибались мы или нет. Но душа не принимала смерти той, которая влетела в их размеренную серую жизнь, перевернув всё с ног на голову. При её появлении он, словно очнулся от ленивого покойного сна. Понял, что значит за кого-то переживать и не спать ночами, понял, что значит быть отвергнутым. Узнал, как болит и стонет душа от ревности. И пусть за бравадой шуток и смеха не видно его метаний, он живой, из плоти и крови. Он всё ещё любит. Он верит.

Барон дёрнулся, как от удара:

— Прекрати! — вскочил со стула, отходя к окну. — Понимаешь, не чувствую я, что её нет. — Коснулся груди, потирая. — Это трудно объяснить. Пока не увижу собственными глазами — не поверю.

— Скажи, пусть подготовят могилу для матери. Пора перезахоронить. — Подумал о том, если Таша будет найдена, он похоронит двух самых его любимых женщин рядом. Двух истинных леди.

Когда через два дня отряд вернулся ни с чем, братья облегчённо вздохнули.

Дитрих не верил в её смерть. Воспоминания бередили душу. То видел её в купальне, нагую, с каплями воды на стройном теле. То вдруг видел на берегу реки, лежащую рядом с ним на пригорке, так близко, что различал, как сужается её зрачок, глядя на яркое солнце. То видел последнюю встречу, тот поцелуй, сорванный силой, но от того не менее сладкий и волнующий. Понимал, что изводит себя напрасно. Но так было легче. Да, значительно легче.

И теперь, глядя на Герарда, не мог понять, принял ли тот её смерть, смирившись окончательно, или оставил в себе тлеющую искру надежды, которая либо разгорится, либо потухнет, лишившись веры. Застывший мёртвый взор, серый бездушный лик. Таким он своего брата никогда не видел.