Ловушка

Глава 3

Графство Бригахбург

Быстрый беспокойный «хохот» филина вывел из задумчивости. Аланы, навострив уши, рванули на звук. Герард осмотрелся, прислушался. Что забыл в его парке ночной хищник? Вот, теперь он «гудит». Дойдя до задней калитки в крепостной стене, граф повернул в сторону конюшни. Лунная безветренная ночь сулила хороший день.

Поднялся в свои покои. Глаза слипались. Присев на ложе, задумался. В ступне пульсировала боль. Он весь день провёл на ногах. Ирмгард оказался плохим помощником. Это понятно. Волнуется перед пиром. Бледный, рассеянный. Очень не хватало Дитриха, его смеха, поддержки. Мысли о Леди гнал прочь. Пока с ней брат, можно не волноваться. В обиду её не даст.

Несколько раз за день ноги сами приносили его в покои любимой. Сладкий цветочный запах чувствовался остро. Приказал не делать там уборку и не селить гостей. Она снова его удивила. И не просто удивила…

После «заточения» графини поднялся в покои Птахи. Стражник у двери вызвал недоумение.

— Почему ты здесь? — распахнул дверь, заходя, охватывая пространство беглым взором.

— Так вы велели охранять госпожу.

От мелькнувшей догадки, насторожился:

— Ступай в казарму, — прикрыл створки.

Что получается? Она вышла из покоев не через дверь? А он думал, что сын вывел её. Ушла через ход?

— Дьявол! — шагнул к тайной двери, толкая.

Конечно, как же ещё? Проныра! И как ей удалось его обнаружить? Насколько давно? Вернулся на её ложе, падая на подушки. Пахнут ею. Глубоко вдохнул, закрывая глаза, вызывая воспоминания о проведённой с ней ночи. Тело скрутило от одного только вдоха. Вскочил, направляясь в кабинет.

На лестничной площадке остановился, заглядывая на первый этаж. Окунулся в жар от камина, вдыхая запах настоянных приправ. Сновала прислуга. Берта, размахивая лопаткой, распекала девок. Запарилась. Скорей бы прибыла новая экономка. Рабыни скребли скамьи. Раб… Раб и иноземка. Она неспроста настаивала на его свободе. Хотела выкупить. Да, раб сбежал. Бесследно. Псы след не взяли. Странно. Мелькнувшая мысль опалила:

— Дьявол! Таша… — шепнул запнувшись. — Твоё счастье, что тебя нет рядом!

Быстрым шагом направился в подвал. Выбрав факел посвежее, зажёг его. Сколько времени он не осматривал ход в надежде, что там всё в порядке? Было всегда в порядке и закрыто намертво.

Беспокойство холодило спину. Уже уверовал, что раб ушёл низом. С помощью её, его женщины. Как она посмела помогать ему? Обещал ей решить вопрос с его вольной. Не поверила.

Зацепив ногой плошку с огарком свечи, наклонился, встряхивая рубаху. Что она здесь делает? Дойдя до решётки, качнул. Неожиданно она, громко скрипнув, открылась. Цепь с отскочившей дужкой замка нашлась у стены. Под ногами мелкие лужицы. Осмотрел потолок, стены. Вода? Откуда?

Рванул дальше, к укреплённой воротине, ведущей под речной обрыв, за десятки лет заросший густым непроходимым кустарником. Обитую железом дверь с проржавевшими клёпками по-прежнему охранял внушительный замок. Провёл ладонью по полотну. Сыро. Холодно. Неприятно. Много лет её никто не открывал. Надо бы смазать петли, поправить решётку. Значит, раб ушёл не низом. Вернётся Дитрих, наведаемся сюда.

Как же ушёл раб? Почему здесь его рубаха? Почему он думает, что она его? Тогда чья? Не слежалась ещё, не сотлела. Сгоревшая свеча. Словно ждала кого… Спросил бы Птаху. Глянул бы в её глаза. Не посмела бы солгать. Что у неё с рабом? Было что? Почему пеклась о нём? Спас? Обязан был, раз оказался рядом.

В груди заныло. Захотелось хоть одним глазком глянуть на Ташу, поймать её взор, увидеть улыбку. На худой конец пусть бы фыркнула на него, озлилась. Он бы схватил её в охапку, закружил, зацеловал, раскинул на ложе…

— Тьфу! — сплюнул под ноги, носком сапога откидывая подвернувшуюся крысу. — Надо к лекарю наведаться, отравы взять.

Поднявшись в кабинет, остановился в раздумье. Графиня Мисулла… Сидит тихо. Ничего не просит, не плачет, не причитает. Уверена, что выкрутится. Луиджа… Если бы она была пристроена, ему было бы легче. Пропадёт без матери. Слаба, безвольна, ведо́ма. Одной нельзя. Не справится, согнётся. Жаль девчонку. Тоже притаилась.

Промелькнула мысль сделать так, чтобы графиня исчезла навсегда и больше никому не портила жизнь. Уберут тихо, по дороге к границе графства. Араб хорош, без боя не дастся. Один он десятерых его воинов стоит. Много людей положит. Лучника пустить в обход? На привале уложит цель и успеет уйти. Нет, пусть уезжают. Удар в спину не в его правилах. Вздорная баба сама найдёт свою смерть.

Взор остановился на шахматном поле. Не хватает одной фигуры. Король… Скатилась?.. Отклонил голову, заглядывая под стол. Король… Пробежался взором по полкам, подоконнику. Может быть, дети взяли? Раньше не брали. Прислуга затеряла? Надо узнать, кто делал уборку в покоях. Будет жаль, если пропадёт.

Уже запамятовал, зачем зашёл в кабинет. Что-то хотел взять? Что? Выдвинул ящик тайника в стене, заглядывая в его глубину. Замер, расширяя взор, щурясь, не веря глазам. Что здесь? На ладони холодно мерцает…

— Адамант?

Глянул сквозь него на просвет окна. Розовый… Да, он помнит, что в их семье говорили об этом камне, привезённом из Камарупы (прим. авт., первое царство на территории Ассама в Индии) его прадедом. Но он считал это семейным преданием, вымыслом, сказкой на ночь. Уже и подробностей не помнит.

Соединив части фигурки из эбенового древа, хмыкнул. Дитрих нашёл? Нет, он бы сказал о находке. Девчонка? Не сомневался — её рук дело. Эрцблюме тоже к ней притянуло. Обессилено присел в кресло. Что ещё она знает? Каких событий стала свидетелем, шастая по тайному проходу? О золотой жиле знала точно. Всё допытывалась, хотела, чтобы рассказал. Вот и второй тайник нашла. В нём карта, золотой песок. Короля неспроста сунула. Могла только камень кинуть. Намёк? Сам уже всё понял.

А она неглупа. Сказал бы ей ранее о жиле, может быть, не уехала бы в поместье отца. Плохо. На душу падал осадок. Мутный, горький. Почему так плохо? Не доверился ей до конца. Она тоже молчала. Квиты. Он до сих пор не знает, где она провела двадцать лет, в каком полоне? Русь? Возможно. Но не верилось. Ни на одной таможне такую деву не помнили. Будто с небес спустилась. Усмехнулся:

— Погоди, маленькая ведьма, доберусь до тебя, не выкрутишься, всё расскажешь.

Вернул фигурку на доску, любуясь ровными рядами шахмат, вспоминая, как играл со строптивицей, как ждал её поцелуя. Адамант завязал узлом в лоскут, опуская на дно шуфляды. И не узнал бы ничего, если бы забрала его. Не стащила. Довольно улыбнулся, вздыхая. Шепнул:

— Моя леди…

После обеда снова заходил в покои иноземки. Что там искал? Кого хотел найти за закрытой дверью? Известно, кого… Её.

О которой болит душа.

О которой мысли покоя не дают.

О которой стонет сердце и дрожат пальцы, зная, что ещё не скоро прикоснутся к трепетному горячему телу, чтобы дать защиту и покой её мятущейся душе. Унять боль, обнять, ласкать до изнеможения, познавать вновь и вновь, растворяясь в ней, забываясь.

Прибытие новой экономки, лекаря и наставника для графини отвлекли ненадолго.

Лекарем оказался вьюнош, выпускник лекарской школы. Невысокий, худощавый, с пытливым прямым взором, он не вызвал недоумения. Спустившись с ним в покои для раненых, наказал лекарю графини учинить молодому эскулапу дознание о его познаниях в медицине и доложить ему.

Спустя полдня, Элмо Касимиро отчитался, что мо́лодец выдержал испытание достойно. Конечно, опыта маловато, но это дело наживное. Пробубнив, что некому доверить окончательное излечение воинов, посеял сомнение в мыслях графа:

— Господин Касимиро, — Герард окликнул мужчину, открывающего дверь, — а вы не желаете остаться у меня на службе?

Тот удивлённо вскинул брови:

— Я прибыл с госпожой графиней, с ней же и отбуду. — Выйдя в коридор, обернулся: — Как бы не желал иного. Благодарю вас, господин граф, за приглашение.

Беседа с прибывшей экономкой была не столь плодотворной. Сославшись на рекомендацию известного в Аугусте судьи Христофера фон Шмидта, о причине своей отставки рассказала сбивчиво, вызвав подозрение. Показалось странным, чем могла не угодить приятная скромная женщина, отслужившая у законника восемь лет. Почему она не осталась в большом городе, а предпочла жизнь в малознакомом ничем не примечательном графстве?

Присматривался, задавал вопросы о семье, в надежде, что она расскажет больше. Одинокая. Похоронила мужа и малолетнюю дочь. Пожалуй, она одного возраста с Кларой. От воспоминания о ней на лицо набежала тень. Отвечала сдержанно, немногословно, по сути, ничего лишнего не сболтнула. Вышколена. Назначив ей испытательный срок, коротко поведал об обязанностях. Вызвав Берту, велел поселить в покоях прежней экономки и ввести в курс дел. Прохлаждаться нет времени. Свадебный пир и то, как справится со всем женщина, скажут о многом.

Подозвав Франца, приказал приглядывать за новыми жильцами и обо всех непонятных действиях докладывать без промедления.

Наставник для графини Атале Дригер не вызвал вопросов. Средних лет, он испросил позволения, при условии заключения соглашения, привезти свою жену. На вопрос, чем она может быть полезна, с готовностью рассказал о её опыте в воспитании малолетних детей. Граф, пообещав ему, что в случае их сговора, он не будет против её приезда, остался доволен. Детям барона как раз требуется опытная нянька.

Уладив со всеми вопрос об оплате, вдохновился.

Теперь, сидя на ложе в своих покоях, смотрел под ноги, не в силах встать. Загонял себя за день. Да, так легче переносить разлуку. Хорошо бы заснуть сразу и без сновидений. А поутру снова окунуться в дела. Прискачет Дитрих. Расскажет, что высмотрел у пфальцграфа, как себя показал Карл.

Свеча мигнула. Пламя упало и вновь вспыхнуло. В приоткрытую дверь проскользнула женская фигурка. Таша?

Сердце, рванувшись к ней, забилось дико, гулко. Ударившись в рёбра, подпрыгнуло, перекрыв дыхание. Качнулся навстречу:

— Таша… — всматривался, не веря глазам. Откуда? Чудится?

Нет, не показалось. Дева в светлом одеянии, закрыв дверь, замерла.

Он ждал, боясь шелохнуться, спугнуть видение. Оно шагнуло в его направлении, выходя в полоску слабого света.

— Луиджа? — нахмурился.

Она оробела, останавливаясь.

— Чего тебе? — Устало глянул на неё.

Графинька облизала губы и судорожно вздохнула:

— Я хотела…

— Мать подослала?

— Нет, я сама.

— Ты видела её? Знаешь, что произошло? — Был уверен, что стража не допустит её к матери.

— Меня не пустили к ней. Знаю только, что поутру нам нужно уехать, — теребила присборенный рукав выбеленной сорочки.

— Знаешь, почему уезжаете?

Дева, осмелев, приблизилась. Настолько, что он слышал её прерывистое дыхание, исходящий от неё аромат: тёплый, мягкий, животный. Пунцовые щёки украсили бледное лицо. Глаза, немного испуганные, сияющие, медленно блуждали по его фигуре. Вид девчонки вызывал грешные мысли.

— Почему ты в таком одеянии? — строго посмотрел на неё.

Она снова вздохнула, но глаз не отвела.

— Что же ты молчишь? Будешь просить за мать? Я вас не трону. Уже сказал графине. Езжайте с Богом… Ступай, я устал.

— Я пришла к вам сказать, что люблю вас.

— Меня? — присмотрелся: «Хитрит?» Ухмыльнулся: — И давно?

— Как впервые увидела.

— Ступай, Луиджа, — задержал на ней взгляд. Распущенные волосы обрамляют нежный овал лица. Кисти рук прячутся под длинными рукавами одеяния. Развязанные завязки на его вороте. Он видит пульсирующую жилку, просвечивающую сквозь тонкую прозрачную кожу. Сердце встрепенулось, направляя ток крови в пах. — Уходи… — Пересохшие губы стянуло.

Наклонился, собираясь снять ботфорты.

— Я люблю вас, мой господин. — Она боялась, что сейчас он встанет и прогонит её. Ноги подкашивались. Сердце билось, то замирая, то с новой силой давая о себе знать.

— Любишь? — усмехнулся. Закралась мысль, что девчонка неспроста здесь. Что-то задумала? — Насколько любишь?

Молчала, опустив глаза.

— Снимай. — Приподнял ногу, кивая на сапог.

Она послушно опустилась, хватаясь за его ступню. Потянула за пятку сапога, исподлобья глядя на господина.

В глубоком вырезе сорочки просматривались её острые грудки с ягодками сосков. Герард сглотнул слюну. Жар прилил к щекам. Он смотрел на Луиджу и видел другую женщину: с прищуренным лукавым взором, манящими губами, налитой грудью. Разве она бы стала снимать с него обувь вот так, молча, покорно, как прислуга?

Дева, стянув сапог, схватилась за другой.

Её раболепие вывело сиятельного из себя. Снял пропотевшую рубаху, отбрасывая:

— Луиджа, ты дева? — Зачем спрашивает? Знает, что дева. Графиня не из тех матерей, которые позволят дочери без их ведома сделать опрометчивый шаг. Да и сама кичилась этим, предлагая непорочную деву.

— Нет. — Отложила в сторону сапог, вставая. При виде обнажённого мужского торса все мысли из головы улетучились. Враз забылось всё, о чём говорила ей мать, чему учила, что показывала. Сейчас свершится то, о чём она думала бессонными ночами, мечтая о своём возлюбленном.

— Подойди сюда… Ты лжёшь мне. Зачем?

— Я люблю вас, мой господин. — Шагнула, прикасаясь коленом к его ноге, глядя на его руки, распутывающие завязки брэ.

У графиньки закружилась голова. Она качнулась, сглатывая колючий ком. От пола по босым ногам поднимался холод. Стало зябко и страшно.

— Боишься меня. — Мужчина, приблизив её, костяшкой указательного пальца притронулся к горячей щеке, очерчивая скулу, спускаясь к ключице. — А завязки распустила. Соблазнить пришла. — Поглаживал округлое плечо. Проник под ткань сорочки, стянул её с плеч. Широкое одеяние с лёгким шорохом опустилось к ногам. Дева не шелохнулась, не удержала сползающую ткань в стремлении прикрыться. Не лжёт, что не девственна?

Сиятельный вздёрнул бровь, дивясь её выдержке. Стоит. Готова на всё… А девка хороша́. Подавил вздох. Притянув за руку, усадил на колено. В её глазах плескалась радость. Жар лона, пробиваясь сквозь ткань штанов, поднял волну желания. Плоть рвалась наружу. Женщина продуманным действием возбудит любого мужчину. Он — завоеватель. Его инстинкт требует завладеть всем. Коснулся сухими губами её приоткрытых губ, пробуя на вкус. Топлёное молоко. Притронулся к маленькой груди, оглаживая, сжимая пальцами затвердевший сосок. Опустился ниже, раздвигая колени, не спуская глаз с её лица.

Луиджа, выпрямилась, развела бёдра. Она позволит ему коснуться запретного. Судорожно вздохнула, метнув на него взор, крепко зажмуриваясь, прикусывая нижнюю губу. Напряглась, приготовившись испытать хвалёное матерью неземное наслаждение.

Раздавшийся хлопок по её щеке и обжигающая боль моментально отрезвили. Распахнула глаза. Ахнула, опрокидываясь под натиском мужских рук, оказавшись прижатой животом к твёрдому мужскому колену. Упавшие на лицо волосы закрывали обзор. Видела только босую мужскую ступню с длинными пальцами. От следующего удара, сильного и болезненного, взвыла, сообразив, что поясной ремень возлюбленного охаживает её ягодицы. Завертелась, заёрзала, впившись ногтями в карающую руку, пытаясь соскользнуть на пол, уползти, сбежать, спрятаться…

— Не дева, говоришь? — Ещё один удар обжёг бедро. — Что же ты врёшь? Мать подослала? Признавайся! — Не знал бы, что графиня заперта стражниками, подумал бы, что ворвётся сейчас в его покои и обвинит в насилии, вынуждая взять дочь в жёны. Сдавил шею бесстыдницы со спины, захватывая волосы, клоня к полу.

— Нет, я сама пришла! — Взвизгнула тонко, по-детски, заскулила.

— Сама? А если я сейчас скажу тебе делать то, чему мать учила? Она говорила мне, что я останусь доволен тобой на ложе! — Вздёрнул на ноги, всхлипывающую, жалкую. — Будешь делать?

Ответом ему стал утвердительный кивок.

— Дрянь! — с брезгливостью смотрел на юную блудницу. Отбросил кожаный пояс. — Я люблю другую женщину, и никто кроме неё мне не нужен. Слышишь? — Тряхнул за плечи безжалостно, зло. Её голова безвольно откинулась. Щёки блестели от слёз. Волосы, взвившись, пушистым облаком опустились на плечи. — Я бы мог тебя наказать по-другому, но не буду… Сделай правильные выводы. Убирайся. — Небрежно оттолкнул, отворачиваясь. На виски давила боль. Лик Птахи выплыл из тумана. Слышал её голос. Звала, манила. Душа рвалась к ней.

Графинька подхватилась, хватая сорочку, заполошно кидаясь в сторону умывальни, до конца не сознавая, что произошло. Толкнув туда дверь, увидела, что ошиблась, рванулась к выходу, дрожащими руками натягивая одеяние. Поняла только одно — она ему не нужна. Мать заключена под стражу, и она бессильна ей помочь. Их выгоняют. Она — ничтожество, безликое, бестелесное, никчёмное. Бледная не́мочь…

Путаясь в сорочке, выскочила в коридор, не обращая внимания на стражников у покоев графини, на араба. Зачем ей мать обещала, что граф Бригахбург будет её мужем? Не нужна она ему! И удвоенное приданое не нужно. Он любит ту, другую, бесприданницу и бесстыдницу. Старую и… красивую. С той он бы так не поступил.

За пеленой слёз не видела куда идёт.

Кралась вдоль стены на бесчувственных ногах, придерживаясь, чтобы не сползти на пол.

Знала, если упадёт, подняться уже не сможет.

Сквозь утреннюю дрёму, Герард прислушивался к крику в коридоре. Не в силах разлепить глаза, неспешно просыпался. Что-то снилось: тревожное, нехорошее, оставившее в душе чёрный след недовольства.

Стук в дверь. Она приоткрылась. В щель просунулась лохматая голова:

— Хозяин, там беда. Вас зовут.

Не понял, кто это был: девка или пацан. Нехотя встал. Занимался рассвет. Подождут. Рань такая.

Далеко идти не пришлось. Дверь в соседний покой распахнута. Толпится прислуга. Душераздирающий вой исходит оттуда.

Рявкнув на слуг, мгновенно расступившихся перед ним и шарахнувшихся в утреннюю темень коридора, застыл в дверном проёме.

Мисулла стояла на коленях у ложа дочери. Растрёпанная, в нижней сорочке, она заламывала руки, причитая на своём языке.

Отец Готтолд, шептал молитву, крестился.

Луиджа лежала недвижимо, вытянувшись тростинкой. Посеревшие губы, прозрачное лицо, отливающее синевой.

Глянув на неё, граф обмер. Мертва? Брови в удивлении поползли вверх. Рядом услышал голос лекаря:

— Отравилась. — Элмо перекрестился, тяжко вздыхая.

— Чем? Почему?

— У госпожи графини были запретные снадобья. Видно, дочь знала, где взять. А почему, кто ж её поймёт.

Знал ли лекарь, почему графиня должна была уехать рано утром? Спрашивать не стал.

— Это вы, — Мисулла, опираясь на ложе, тяжело поднялась, направляясь к хозяину замка, — это вы убили её! — Остановилась перед Герардом. Страшная в своём горе, безумная.

Он смотрел на неё и думал о том, могла ли девчонка убить себя из-за того, что произошло между ними накануне? Никто не видел её позора. Стражники? Они умеют молчать. Перехватил метнувшиеся к нему руки женщины, выворачивая. На пол упал кинжал:

— Если кто и виноват в её смерти, то только вы.

— Ненавижу вас! Вы ответите мне за всё! Я всех вас лишу жизни!

Из коридора в покои шагнул араб:

— Госпожа графиня, именем его величества короля Конрада вы арестованы за измену короне. Следуйте за мной. — Обернулся к сиятельству: — Господин граф, вы предоставите мне охрану для сопровождения изменницы.

Герард машинально кивнул. Знать бы, за что арестована графиня и связано ли это с его золотоносным рудником?

— Шамси! — взвизгнула Мисулла, меняясь в лице, приближаясь к темнокожему наёмнику.

Он остановил её жестом, не давая подойти:

— Гехаймрат Шамси Лемма… Доверенное лицо его величества. — Невозмутимо уставился в блёклые глаза женщины.

Воцарилась тишина.

Графиня ди Терзи поперхнулась: «Гехаймрат?.. Тайная служба короля!» Приложив ладонь к губам, широко открытыми глазами пожирала араба. Её охранник вовсе не тот, за кого себя выдавал? Боже милостивый… Хрипло выдавила из себя:

— Мне будет позволено забгать дочь?

— Как вам будет угодно, — абассинец коротко кивнул стражникам, чтобы увели изменницу, обратился к мужчине: — Господин граф, нам нужно переговорить. — На едва заметное движение сбоку резко повернулся, выхватывая из тени прислугу графини. Крикнул стражникам: — Эту в камору! Пособница! Пытать буду. — Толкнул в спину Донизу, едва стоящую на ногах, передавая воину.

Тонкое подвывание, ударившись в потолок, захлебнулось. Замерло.

В приоткрытое окно кабинета проникал свежий воздух. Мужчина в тёмных одеждах и таким же цветом лица сливался с полумраком наступающего утра.

Герард передал ему кубок с вином, усаживаясь у стола напротив. Кто здесь гость, а кто хозяин, можно было поспорить. Доверенные лица его величества в любой обстановке чувствовали себя хозяевами.

— Я вам рассказал ровно столько, сколько вы должны знать, господин граф. — Шамси Лемма закинул ногу на ногу, глотнул напитка, поправляя на поясе джамбию и откидываясь на спинку стула. — У вас есть две недели, чтобы решить вопрос с дарением рудника.

— Чем я заслужил такую милость? — ухмыльнулся его сиятельство, ничуть не беспокоясь за свою дерзость.

— Не милость, а услуга за услугу. Я рассчитываю на то, что сейчас вы мне расскажете, кто такая Вэлэри фон Россен. — Абассинец заметил, как напрягся мужчина. — Насколько я понял, она не прибыла с графиней Юфрозиной Атале Дригер. Вы мне расскажете всё, что знаете о ней. Без утайки. Я смогу и сам всё о ней узнать. Но не сейчас, и это займёт время.

— Могу я спросить, зачем вам нужны эти знания? Вы не используете их против неё?

— Она дала мне понять, что знает о цели моего пребывания в вашем замке. Откуда она знает, кто я? В суть задания посвящён узкий круг людей. Очень узкий. Кто она? Если бы госпожа Вэлэри появилась здесь позже меня, я бы мог подумать, что нахожусь под тайным контролем его величества.

— Надзор над надзором? — Герард подавил вздох. Только этого ему не хватало.

— Маловероятно, но хотелось бы это исключить. Это и в ваших интересах… Итак, я вас слушаю.

Граф раздумывал. Скрывать информацию было столь же опасно, как играть с огнём в соломенной хижине. Неужели он был прав, когда принял девчонку за шпионку короля? Тогда почему она вела себя так странно? Вместо того чтобы предать его, помогала ему? Любовь? Нет. Если гехаймрат прав, то женщины такого склада эмоционально холодны и расчётливы… Им чужда любовь.

Абассинец, выслушав рассказ, облокотившись о столешницу, задумчиво потирал подбородок:

— Ещё раз перечислите и подробно опишите предметы, которые видели при ней.

— Не думаете же вы, что она может быть…

— Не знаю. Эта женщина так же опасна, как и красива. — Шамси присматривался к собеседнику.

— Опасна? Нет… Не думаю. — Мужчина терялся в догадках.

— Вы плохо знаете женщин, господин граф. А история с её найденным отцом? Она сказала, что попала в Русь? — Испытующе смотрел в глаза Бригахбурга, надеясь, что тот ничего от него не утаивает. — Её языка я не знаю и никогда ранее не слышал. Смущает то, что она не ездит верхом. — Глянул на побледневшего Герарда. Вскинул бровь, вздыхая: — Но искусно владеет оружием. Убить мужчину…

Сиятельный нервно сглотнул, подаваясь к дознавателю:

— Кто бы она ни была, я её не оставлю. Она — моя женщина. И если для этого понадобится…

Договорить ему не дали:

— Не горячитесь, господин граф. Я пытаюсь разобраться во всём. То, что я видел и чему стал свидетелем, требует времени для обдумывания. Мои догадки могут не подтвердиться.

— Какие догадки, экселенц?

— Ваша женщина не та, за кого себя выдаёт. Если так, то она искусная лицедейка.

— Она дочь фон Россена и это доказывает фамильный знак Виттсбахов.

— А вот в этом я хотел бы убедиться лично и побеседовать с госпожой Вэлэри. — Заметив, что граф поспешно встал, продолжил: — Понимаю вас. — Улыбнулся. — Не сейчас и не в ближайшее время. Мне нужно сопроводить графиню в Аугуст. Только после этого я смогу вернуться. Возможно, я всё узнаю о пфальцграфине там.

— Я бы хотел…

В коридоре послышался топот ног. Дверь распахнулась. Стражник держал за шиворот отбивающегося мальчишку.

— Хозяин, — Франц ткнул ногой охранника в колено, — там графиня Юфу…

Из коридора слышалось протяжное гудение, отдалённо напоминающее затихающий звон колокола.

Воин, отбросив пацана, махая рукой, зашипел:

— Кусаться?.. В следующий раз зубы выбью… — Виновато поглядывая на хозяина, отошёл в сторону, косясь на араба.

— Да что там снова… — Бригахбург торопливо вышел.

Шамси Лемма последовал за ним.

Звон затих, сменившись громким низким смехом. Трудно было сказать, кому он принадлежал: мужчине или женщине.

Не сговариваясь, словно подумав об одном и том же, Герард и Шамси, глядя друг на друга, удивлённо произнесли:

— Мужчина?

— Женщина? — Экселенц схватился за джамбию. — Весело у вас здесь.

На этот раз перед любопытными домочадцами, в одночасье собравшимися у распахнутой двери в покои венгерской графини, открылась картина иного рода, чем в покоях итальянок.

Юфрозина стояла над открытым сундуком и, откинув голову назад, хохотала.

Её служанка, забившись в угол между камином и зерцалом, прикрыв голову руками, голосила, как иерихонская труба.

Ирмгард, появившийся за спиной отца, довольно шепнул ему на ухо:

— Повредилась умом… Теперь мне не нужно брать её в жёны.

Герард, подойдя к сундуку, не спуская с Фроси настороженного взора, опустил глаза.

На серой парче свадебного одеяния, зловеще скалясь, на него взирал… краниум (прим. авт., череп). Сиятельный вздрогнул. В пустой глазнице черепа, шевеля лохматыми лапами, в угрожающе-оборонительной позе, приподняв переднюю часть тельца и вытянув по направлению к нарушителям покоя щупальца и раскрытые хелицеры взирал… паук. Граф брезгливо поёжился, услышав дыхание на своей шее, стоящего позади него дознавателя. Дёрнул плечом. По телу поползли мурашки.

— Что, я следующая? — Монашка заходилась смехом. — Не дождётесь! — Склонившись к сундуку и покосившись на жениха, двумя пальцами захватила однодюймового «агрессора», рассматривая. — Безобиден. — Довольная, повернулась ко всем, бросая его под ноги, собираясь раздавить.

Выскочивший из-за двери Франц схватил улепётывающего сетника. Протолкнувшись через плотный строй зевак, исчез.

— Замолчи! — Графиня повернулась в сторону голосившей служанки, бросая в неё череп. Отёрла руки о подол платья: — Свежий.

Араб в изумлении не нашёлся что сказать, считая себя здесь лишним.

От отрывистого стука захлопнувшегося сундука, присутствующие вздрогнули.

— Не повредилась… — Разочарованный вздох наследника «престола» казался гласом Божьим.

Герард почесал затылок, кривя губы:

— Кто посмел? — Обернулся на дверь.

Только что толпившаяся в дверном проёме челядь исчезла, как утренний туман, развеянный порывом ветра.

Бригахбург повернулся к Юфрозине:

— Откуда у вас это? — Ткнул пальцем в сверкнувший зажим в причёске женщины.

— Купила. — Она повела бровью, сжимая губы. Недоверчивый прищуренный взор отца жениха требовал пояснения: — Очень дорого.

— За сколько?

— Это теперь моё. — Повернулась боком, пряча с глаз украшение: — Двадцать пять фунтов.

Шамси приблизился, всматриваясь в поблёскивающие мелкие «самоцветы»:

— Пфальцграфини?

— Да, её. — Граф задумчиво смотрел на служанку, осторожно выползающую из угла, не спускающую взора с краниума.

Череп, грозно ощерившись и «уставившись» в окно, насмехался над людской суетой.