Ловушка

Глава 30

Эта женщина изводила его своим присутствием. Она, как безликая тень, то молчаливо сидела подле него, робко вздыхая, то бесшумно двигаясь по покою, выполняла ничего не значащие действия: переставляла на столике кувшин и кубки, меняя их местами; поправляла полог, то сдвигая его, то раздвигая; оглаживала одеяло, разравнивая складки, а он следом движением ноги наводил хаос. И она через некоторое время поправляла снова. И он снова рушил безукоризненную ровность ткани.

Всё бы ничего, но зажим на её груди, скрепляющий края вязаной шали, нестерпимо бил в глаза. Не своим скудным блеском в этот пасмурный дождливый день, а своим напоминанием о его прежней хозяйке. Он помнит, как на днях, увидев его мерцание в ночной тиши, забывшись, обмолвился, назвав графиню чужим именем. И только склонившееся над ним лицо вмиг отрезвило. Графиня, конечно, поняла, кого он ожидал увидеть, но смиренно сделала вид, что не расслышала.

— Госпожа Юфрозина, — вздохнув, вымолвил Герард, — я могу обойтись без сиделки.

Она подняла на него глаза затравленного зверя:

— Мне совсем нетрудно, господин граф, — голос дрогнул. — Даже наоборот…

— Пожалуйста, идите к своему супругу. Непозволительно женщине проводить столько времени у ложа другого мужчины. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю. — Он старался быть предельно обходительным.

— Понимаю, господин граф. Только то, что вы имеете в виду, совсем не заботит моего супруга.

— Вы меня не поняли… — Хотелось добавить, что она тугодумна. Но нужно сдерживаться от резких определений. Всё же графиня, какой бы она ни была, — член их семьи и как мать будущего наследника заслуживает снисхождения и уважения.

— Я поняла, — она утвердительно кивнула, — я его не интересую ни как собеседница, ни как жена, ни как женщина.

Герард подхватился, поворачиваясь к ней, игнорируя боль в груди:

— Вы хотите сказать, что после пира… — его глаза округлились. Правильно ли он её понял?

— Да, это и говорю.

— А как же… — он хотел добавить «наследник», но язык не повернулся.

Юфрозина, однако, была настроена решительнее отца мужа, собираясь посвятить его в подробности своей семейной жизни. Кто ей поможет, если не он? До пира ей даже не приходила в голову мысль, что супруг может пренебречь своими обязанностями. Она хотела дитя и собиралась исполнить свою мечту, чего бы ей это ни стоило:

— Мы почиваем в разных покоях.

— Я поговорю с ним. — Он знал, что робость сына не вызвана его неопытностью. Ирмгард не девственен. Смущало другое — женщина была настолько откровенна, что щекотливая тема не вызывала в ней неловкости.

— Не думаю, что это что-то изменит. Он даже не смотрит в мою сторону. Дитя должно зачаться в любви и согласии. Вы ведь не станете отрицать этого?

Он станет. Ещё как станет!

— Не совсем согласен с вами, — твёрдо заявил мужчина, пока смутно представляя, как будет переубеждать женщину. — Бывают обстоятельства…

Его перебили. Мягко и тихо:

— Вы хотите рассказать мне о долге? Тогда скажите об этом своему сыну, ваше сиятельство.

— Ступайте, госпожа графиня… — Больше он ничего не смог из себя выдавить. — Чёрт знает, что здесь творится…

Недоумённо смотрел в закрывшуюся дверь. Что ж, предстоит разговор с сыном. А о чём говорить? Как бы он действовал на его месте? Герард чертыхнулся, перевернувшись к окну, уставившись в него. Он постарался учесть всё, когда заключал это брачное соглашение. Не учёл, казалось бы ерунды, самой малости — возможности отсутствия симпатии между невестой и женихом. Тогда это никого не заботило и казалось незначительным. Кого в этом винить? Ирмгарда? Графиню? Обоих? У них было достаточно времени, чтобы присмотреться друг к другу и привыкнуть к мысли о совместной жизни. Вот и присмотрелись. Результат — разные опочивальни.

Мужчина задумался… Он никогда не видел, чтобы Юфрозина старалась сблизиться с женихом, привлечь его внимание этими их разными женскими уловками и штучками. Она никогда не шутила. Смеялась — да. Держа в руках человеческий краниум. Это выглядело зловеще и противоестественно. Но она не бесчувственна. Она — женщина. Почему-то вспомнились её прикосновения к нему, её слёзы и губы на его лице:

— Дьявол её бери! — его сиятельство потёр ноющую грудь, сознавая, что не всё так просто. Похоже, жена сына влюблена не в своего мужа.

Перед глазами всплыло смеющееся лицо Таши, искрящиеся лукавством глаза, послышался громкий заразительный смех. Всевышний! Больше всего он хотел лишиться этой памяти, сводящей с ума. И в то же время хотел видеть свою Птаху, хотя бы в видениях. Перебирал в памяти все моменты с её участием со времени появления в замке. По крупицам, день за днём восстанавливал её жизнь под его покровительством. Стиснув зубы, выл от тоски. Тело терзала бессонница.

— Это правда? — Ирмгард опустился в кресло у ложа отца.

— Ты о чём? — насторожился Герард.

— Знаешь. — Сухой бесстрастный тон. Пристальный взор. — Дядя сказал.

Его сиятельство перевёл дух: «О Таше».

— Правда. — Не отвёл глаз. Но недоверчивый взор сына не понравился. Тоже не верит, как и Дитрих? — Я её видел ближе, чем тебя сейчас. Я её держал в руках. Мёртвую.

Повисла долгая гнетущая тишина.

Отец смотрел на сына и не узнавал. Его мальчик возмужал. Пусть лицо осунувшееся и плечи поникшие, но взгляд… Взгляд взрослого мужчины. Решительный, твёрдый.

— Я знал. Она мне сказала ещё тогда… Давно… Как только появилась у нас.

— Она? Сказала?.. Таша?

— Да. Сказала, что Ангелы не живут на земле. Кива говорила, что она спустилась с небес, чтобы спасти меня. Она — мой Ангел. Моя душа. Отец, я люблю её. Всегда любил.

— И ты туда же… Лучше бы позаботился о своей жене. — Вышло хлёстко, жёстко. С укором.

— Жене? — посмотрел на отца удивлённо. Ухмыльнулся своим мыслям.

— Да, у тебя, оказывается, есть жена, — поддел Герард, недовольный взваленной на себя ролью сводника. — И она ждёт твоего внимания.

— Какого внимания она ждёт? — губы сына плотно сжались, сдерживая срывающиеся бранные слова.

— Догадайся, — вкрадчивый ехидный тон и кивок в сторону ложа. — Нам нужен наследник.

Ирмгард скривился:

— Ты не понял. Я люблю другую женщину, — задышал часто, глубоко. Глаза потемнели. — Я ненавижу госпожу Юфрозину. Она не нужна мне. — Сощурился: — А знаешь, забери её себе, раз тебе нужен наследник. Мне вот не нужен.

— Да вы что, сговорились все свести меня в могилу? — поперхнулся, закашлявшись.

— Держи, — вице-граф ткнул кубок в руки отца.

Тот, сделав глоток, захлебнулся, отбрасывая его в сторону:

— Вода…

— А ты что хотел? Кипячёная, как положено.

— Убирайся, щенок! Будешь указывать мне, что и как делать?

— Разумеется, не буду указывать. Здесь только ты один знаешь, как и что будет правильно. Не будет по-твоему. А хочешь дитя, действуй. Ты или дядя, какая разница. Родимое пятно всё одно будет на месте.

В захлопнувшуюся с силой дверь полетел серебряный кувшин. Бухнув о створку, брякнул о пол. Качнулся из стороны в сторону. Остановился.

Герард задыхался. Дьявольское отродье! Как он смеет винить его в её смерти?! Пусть он открыто не сказал, но всё его поведение кричало об этом. Надо же придумать такое, его Ангел! Она его женщина, Герарда, и только его! И неважно где она! Она в его сердце, в каждой капле его крови. Он до сих пор слышит её запах, чувствует вкус её губ.

И эти слова сына: «Хочешь дитя, действуй». Да чтоб всем вам!.. Месяц баба ходит не пойми кем! То ли жена, то ли… С губ слетело ругательство. Пятно! Разве дело в нём? Это лишь подтверждение того, что дитя является истинным потомком рода Бригахбургов.

Всё просто. Сзади на шее у линии роста волос много поколений всем членам семьи передаётся по наследству небольшое округлое родимое пятнышко.

Боль сдавила грудь. Если головные боли стали беспокоить всё реже, то сердце давало знать о себе всё чаще. Таша… Снова она.

Его совесть.

Его боль.

Его мука.

Его проклятие.

Есть ещё ведьма с её предсказанием. Кто там остался? Юфрозина?

Герард рассмеялся. Зло. Раскатисто. А он был уверен, что не убивает женщин! Три! Три женщины уже пали от его… Нет, не руки. В результате его действий. Или бездействия. Он косвенно виноват в их смерти. Стало интересно, какая смерть уготована графине? Да, он её придушит! На этот раз собственными руками!

Пора наведаться к старухе. Вот только встанет на ноги и сразу к ней. Саркастическая улыбка раздвинула губы. Он не забудет. Что ему от неё надо? Знает, что.

Мелкий холодный дождь начался ночью. К утру он не ослаб и не усилился, продолжая с удивительной настойчивостью наводить тоску на всех обитателей замка. Отсутствие ветра, низкие нависшие серые обрюзгшие тучи — в такую погоду время останавливалось. Утро, полдень, вечер — всё слилось в неспешно текущий поток.

Прошло три недели после страшных событий.

Герард вздохнул, касаясь туго забинтованной груди. Стянувшиеся заживающие швы чесались под повязкой. Сегодня он наконец-то смог впервые сесть на коня. Такое привычное действо на этот раз принесло усиленное сердцебиение и лёгкое головокружение.

Элмо Касимиро, стоя на крыльце, сложив руки на груди, заметив, как его сиятельство повело в сторону на высоком сильном скакуне, с сарказмом в голосе и хорошо скрытым беспокойством, бодро изрёк:

— Господин граф, если вы, презрев все мои уговоры, упадёте с коня, я уложу вас на ложе ещё как минимум на две недели. Завтра я хочу снять оставшиеся швы, и сегодняшняя прогулка совсем нежелательна. Неделю, точно, нежелательна. — На полное игнорирование его слов, перехватив косой взор молчаливого угрюмого собеседника и его сведённые к переносице брови, тяжело вздохнул: — Chi vive nel passato, muore disperato (прим. авт., итал. Живущий прошлым умрёт от отчаяния). — Безнадёжно махнув, крикнул вдогонку, в спины тронувшихся всадников: — Не дайте ему упасть! — Нахмурившись, открывая дверь в полукруглый зал, пробубнил: — Quella destinata per te, nessuno la prenderà (прим. авт., итал. Что предназначено тебе, не возьмёт никто).

Бесшумно окутав надоедливой моросью всё вокруг, ситник незаметно проник под быстро отсыревшую одежду, водяной паутиной покрыл заросшее щетиной лицо его сиятельства. Конь под ним, чуя мрачное настроение и состояние хозяина, осторожно нёс его, приостанавливаясь перед глубокими лужами, косясь на седока.

— С лихом пришли, хозяин, — буркнула сгорбленная старуха, сверкая глазами на вошедшего, промокшего гостя. — Давно жду. — Похромала к печи. Подбросила мелких сучьев в разгорающийся огонь, задвигая глубже малый котелок с колодезной водой.

— Ждала, значит, старая, — невесело усмехнулся Герард, осматриваясь, снимая накидку. Он помнил, с кем был здесь в последний раз, как держал Птаху на своих коленях, целовал. От приятных воспоминаний короткий удар волны шибанул по телу. Передёрнул плечами, сбрасывая дрожь. — Может, скажешь тогда, зачем пришёл?

— А и скажу, хозяин, — метнулась к топчану. Поправив занавес, пригладила куцую шерсть на вылинявшей шкуре. Подбила перовые подушки, не так давно пожалованные его сиятельством, приваливая их к холодной стене. — Присаживайтесь.

За окном сгущались сумерки. Утомительный дождливый день заканчивался, ведя за собой чёрную промозглую ночь. В тёплой избе, кружа голову, пьяно пахло сухими травами. В углу завёл песню сверчок.

Ведунья молчаливо уселась за стол напротив господина. Не отрываясь, смотрела в его застывшее лицо. Отблески огня медленно блуждали по нему, напоминая предсмертную маску.

— Давай, говори, — Герард откинулся на подушки, вытягивая ноги, заталкивая пальцы рук под поясной ремень.

На столе на дощечке, прикрытая выбеленной салфеткой, лежала краюха хлеба. На полу у стола в низкой плетёной корзине алели ветки рябины, издавая запах мокрой свежести. Вдоль стены, перекинутые через верёвку, гроздья готовились к сушке.

Руха подвинула к себе деревянную миску. Опустив в неё скрюченные пальцы, поелозила, будто мешая, рывком выбросила на стол бобы. Они, сухо стукнув о доски столешницы, раскатились в стороны.

— А пришли вы не казнить, а помощи просить, ваше сиятельство, — старуха, не глядя на мужчину, водила ладонью над округлыми сморщенными плодами. — Тяжко вам. Душа и сердце покоя просят.

— Нет, не так, старая.

— Пока не так, а сведётся к этому. Грех на вас.

— Да не один, — усмехнулся гость.

— То не грехи, а справедливая Божья кара, содеянная вашими руками. За то получено прощение. Самый страшный грех тот, который вы наносите собственной душе. Не дайте ей очерстветь. Не калечьте её. Она у вас чистая.

— Знаешь, старая, что случилось. Что скажешь? Нет сил боле терпеть эту муку. — Не просил. Не требовал. Принимал, как есть.

— Отпустите боль. Не отпу́стите, она породит озлобленность.

— Скоро я встречусь с ней? Хочу к ней, мочи нет, — делился сокровенным.

— Не так чтобы скоро, а и недолго ждать. — Травница понимала сиятельного с полслова.

— Да, — закивал, соглашаясь. — Подожду, раз недолго. Только не приходит она никогда ко мне. Не зовёт. Хочу слова прощения от неё услышать.

— Придёт время — объяснитесь. Уныние и отчаяние — плохие союзники.

— Значит, нет моей Птахи, — подхватился: — Старая, ведь ты можешь! Сделай так, чтобы я её увидел. Хотя бы раз. Только раз. Опои меня.

— Безнадёжность рождает пустоту, — качала головой ведунья. — Слушали меня и не слышали.

— Верни её мне, озолочу тебя, ведьма. На весь твой оставшийся век хватит. Скажи, где искать её? Схоронить хочу, чтобы знать, что нашла она упокоение на моей земле.

— Тьфу на вас, ваше сиятельство, — крестилась Руха. — Не ведьма я вовсе. Да и не умею. Нет Голубки ни на земле, ни на небе. — Колдовала над бобами. — Между мирами мается. Призову душу её к вам, а как спугну? Куда она потом?

— Не ведьма, говоришь? А в видении, что мне сказала? Всё так выходит, как сказано было.

— В каком видении? — заёрзала Руха.

— Не юли, ведьма. Я помню. Сказывала, что четыре женщины от моей руки падут. И показала их. Три мертвы. А графиня, жена сына? Отведи последнюю смерть. Устал я.

— Э-э, ваше сиятельство… Не понимаю я, о чём вы сказываете, — кивала, глядя на поникшего мужчину. — Но один раз помогу. Не боле. Только ради неё, Голубки нашей. Глядишь, и ей легче станет. — Сгребала бобы в миску. — Это будет непросто.

Нехотя, кряхтя, встала с табурета, подаваясь в тёмный угол, шаря там.

Закинула в кипящий котёл горсть трав, помешивая, пришепётывая.

— Пусть настоится, — устраивалась удобнее на скамье.

— А что скажешь насчёт графини, супруги сына? Отведёшь беду?

— Ничего не могу сказать, хозяин. Не ведаю я, о чём вы просите.

По избе струился смолистый освежающий прохладный дух, снимая нервное напряжение.

Опершись о стол, ведьма встала, выискивая заплечную суму.

Выудив из неё пучок трав, понюхала.

Зачерпнув из котла варева, поставила на стол перед Бригахбургом:

— Пейте. Небольшими глотками. До дна.

Смотрела в его бледнеющий смягчающийся лик, как разглаживаются скорбные морщинки в уголках губ, расслабляются мышцы лица, с припечатанным поселившимся на нём озлоблением и разочарованием.

Поднесла пучок трав к печному огню, поджигая его, направляя струйку дыма в сторону мужчины.

Тот не двигался, напряжённо наблюдая за каждым жестом старухи. Не переча, не мешая, слушая невнятное шептание заговора, уверенно слетавшего с невидимых уст ведуньи.

В танцующих вспышках огненного вихря сгорбленная фигура Рухи принимала немыслимые очертания Химеры, явившейся порождением Тифона и Ехидны.

Соприкоснувшись с неведомым, Герард чувствовал себя неуверенно. Проваливаясь в забытьё, вдыхал дымный, сладковатый и тёплый пьянящий аромат, усиливающий чувственность.

— Лягте, ваше сиятельство, — мягкое касание к плечам опустило его на подушки.

Он ждал. По лицу блуждала расслабленная робкая улыбка. Знал, что встреча состоится. Он так этого хотел.

Открыв глаза в наступившей звонкой тишине, не поверил увиденному. За столом, где только что сидела старуха, на краешке скамьи, сидела его Птаха.

Герард вскочил:

— Таша…

Она, увидев его, вскрикнула. Взмахнув руками, бросилась к двери.

Нет, он не даст ей уйти! Откуда прыть взялась? Уже стоял перед ней, подпирая дверь спиной, удерживая пфальцграфиню за локоть:

— Не уходи, выслушай, — склонился к ней, вдыхая нежный, свежий запах её мокрых распущенных волос. Можжевельником пахнут.

Она подняла на него глаза: испуганные, тревожные, настороженные.

Смотрел в них, не узнавая своей Птахи:

— Таша… — обнял, прижимая, холодную, влажную, дрожащую. — Ты замёрзла.

Стояла застывшая, безучастная к происходящему, осуждающе глядя в его глаза.

— Прости, — не выпуская, скользя руками вдоль её тела, опустился перед ней на колени, прижимаясь лицом к сырой сорочке. — Ты должна меня понять: я не мог поступить иначе. Я вынужден был ждать. От этого зависела жизнь тех, за кого я несу ответственность. Ждал, а время бежало. Оно не ждёт. Прости…

Поднял на неё глаза.

Перед ним на белой ткани сорочки проступало красное пятно. Птаха выскальзывала из его рук, слабея, отталкивая его, растворяясь, а он не мог ничего сделать.

— Не уходи… — Знал, что невозможно удержать видение.

— Вернись… — Разрывало на части от бессилия.

Рванулся, ударяясь в дверь, приходя в себя, смаргивая с ресниц непрошеные слёзы.

— Полежите ещё немного, не спешите, — старуха прижимала его к подушкам.

Молчал, тяжело дыша, мрачно уставившись на огонь в печи… Не поняла. Не простила.

— Говоришь, скоро с ней встречусь? — уцепился в ведьму. Вот тогда и вымолит у неё прощение. Времени для этого будет целая вечность.

Руха не спеша кивнула.