Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 10

— В следующем году отец рассчитывает добиться перевода в Рим, — сластена Софья прямо на ходу развернула сверток, только что купленный у лоточника, и протянула Анне кусочек пастилы.

К Таврическому саду подкрадывался сумрак. Они не часто встречались втроем в публичных местах — Раевский предпочитал собирать их в закрытых стенах, без устали повторяя, что между дочерью посла, дочерью заводчика и дочерью уральского старовера не должно быть ничего общего. Сам он жил на широкую ногу, в его доме можно было встретить кого угодно, что считалось самой удобной маскировкой.

Однако время от времени Раевский допускал такие вольности, настаивая на том, что группа станет более слаженной, если ее участницы узнают друг друга поближе. Ольга воспринимала подобные девичьи променады хуже остальных, вот и сейчас опаздывала. Так что Анне приходилось в одиночку выносить жизнерадостное стрекотанье Софьи.

— Рим, конечно, лишен парижского лоска и петербургского размаха, — продолжала та, — да и модные новинки добираются туда с опозданием на добрых два сезона… Говорят, у итальянцев до сих пор в ходу эти валансьены с целыми оранжереями под тульей — чучела птиц, воображаешь? Искусственные розы величиной с кочан капусты! Настоящее варварство… Но по крайней мере, солнце там выглядывает куда чаще, чем в этом промозглом городе… Поедешь со мной, Аня?

— Куда? — она никогда не вслушивалась в Софьину болтовню и потерялась в беседе.

— Да в Рим же, — нетерпеливо сказала Софья. — Ты же не веришь, что мы сможем играть в бунтовщиков вечно? По мне так покинуть Петербург кажется очень предусмотрительным.

— Но Иван уверен, что на нас никогда не выйдут, — возразила Анна, — полиция нерасторопна, а мы все на виду… Кто поверит, что ты или я ввязались во что-то незаконное? Да мы каждый месяц обедаем с обер-прокурором Святейшего Синода… — тут она вспомнила, как аскетично кормили на этих скромных, а то и скоромных обедах, и утащила у Софьи еще один кусочек пастилы.

— И всё же имей в виду: если однажды за тобой придут мужланы в синих мундирах, прикинься дурочкой, Аня. Скажи, что была влюблена в Ивана, что вас связывает лишь страсть… А если ты что-то и чинила порой для него, так от большой души… Делай всё, чтобы отпереться, вряд ли они найдут настоящие доказательства твоей причастности. Ты работаешь в мастерской, в акциях участвуешь редко, всю переписку Иван сразу сжигает…

— Почему ты говоришь об этом?

— Потому что скоро меня здесь не будет, — Софья вздохнула, — а ты такая упрямая! Попроси отца — вдруг он отпустит тебя в долгое путешествие? Ты ведь дальше Германии не бывала, да и там ничего не видела, кроме заводов и производств.

— Отец скорее отрежет себе руку, чем отпустит меня, — хмыкнула Анна. — Кто заменит меня в нашей рутине?

Софья без особого огорчения пожала плечами. Ее мимолетный порыв уже прошел, и теперь она заинтересовалась тем, что происходило у входа в сад. А там Ольга, облаченная в темные мрачные одежды, подавала милостыню бродяге.

— Одного не могу понять, — тут же заметила Софья, которой всё равно было, строить планы отъезда или перемывать косточки, — как в этой девице умещаются великая набожность и великая злоба. Все эти старообрядцы наводят на меня ужас — будто вот-вот вылупят глазища да как проклянут!

— Не воображай, — укорила ее Анна, — Ольга угрюмая, но не злая.

— Милая моя, ты как будто сама росла в дальнем скиту… Как можно так не разбираться в людях? Наша Оля видит дьявола в прогрессе, но правда в том, что дьявол сидит прямо в ней.

Анна не нашлась с ответом, она не слишком разбиралась в религии и не была уверена, что готова к подобным диспутам. Она ждала, когда Ольга дойдет до них, а пока просто любовалась золотым сиянием повсюду. Это была самая лучшая пора осени — теплая и сухая, полная ярких красок и неуловимой нежности. Это была лучшая пора их жизни.

Софья не успела уехать в Рим. Мужланы в синих мундирах пришли за ними уже через неделю.

Когда Прохоров, довольно жмурясь, говорит: «Ну-с, Анна Владимировна, собирайтесь. Съездим с вами в альма-матер…» — она цепенеет.

Императорский университет точных механизмов — это мир, из которого ее вышвырнули. Девочкой она бывала там на лекциях отца, девушкой посещала занятия вольной слушательницей.

— Это нерационально, Григорий Сергеевич, — ровно отвечает она. — Мое появление вызовет ненужную ажитацию. Вам нужна информация или цирковое представление?

Анне не хочется повторять сцену, которую она устроила перед допросной, ее саму воротит от собственных нервических приступов, но что же делать, если от столкновения с прошлым лоб в лоб ноги слабеют и воздух заканчивается?

Прохоров не торопит, пьет чай в мастерской, чем в очередной раз возмущает старшего механика Голубева.

— Тебе, Гришка, здесь медом намазано? — ворчит он. — Отчего тебе наверху не сидится?

— Там подлец Лыков всякий аппетит отбивает, — жалуется сыщик. — Архаров меня в няньки к нему приставил, вот Борька и беснуется. А я староват уже для того, чтобы меня так люто ненавидели… Да вы берите ватрушку, Анна Владимировна, она свежая.

— А то, что я вас, возможно, тоже люто ненавижу, вам побоку? — спрашивает она, усаживаясь к расчищенному пятачку на чертежном столе. Перед Прохоровым не стыдно показаться грубой и слабой, он уже видел от нее и то, и другое. И судя по всему, ему глубоко безразличны ее чувства.

— Побоку, совершенно побоку, — охотно соглашается Прохоров, — вы, голубушка, нынче всех ненавидите. Вот бы я удивился, коли вы бы вернулись доброй и нежной. Несчастные, они завсегда самые обиженные и неблагодарные.

— И горазд ты языком чесать, — Голубев демонстративно поворачивается к ним спиной, склоняясь над кредитным автоматом, должно быть с Лебяжьего. Однако он не одергивает своих подчиненных, позволяя им спокойно чаевничать в рабочее время. Анна беспардонно пользуется его попустительством и щедростью Прохорова, насыпает себе сахара, тащит из бумажного пакета ватрушку. Возможно, однажды она сможет позволить себе отказываться от дармового угощения, но это будет не скоро.

Сегодня в ней что-то переменилось — больше не хочется защищаться от Прохорова или бояться его. Он, конечно, много всякого болтает, но отчего-то кажется, что вовсе не со зла.

— Хотя, если подумать, вы правы, — заявляет тот вдруг, — чего я сам в университет потащусь, как мальчишка? Вызовем голубчиков сюда, чин по чину, пусть потрепыхаются.

— Профессоров? В полицию, как преступников? — Анне кажется это настолько диким, что она невольно испытывает жалость к почтенным старцам. Они же там все считают себя пупами земли!

— К нам, душечка, не только мазурики попадают. Да видится мне, что всю эту нелепость с резонатором задумал вовсе не какой-нибудь преподаватель. Скорее всего, его тоже использовали втемную, как нашу Лилечку. Дамочка хоть и врет нам в глаза, а вряд ли сама знает настоящего злодея. Сунули ей червонец, вот и вся недолга. Ох не нравится мне это дело, до чего дурацкое! А ведь еще на завод Рыбакова надо жандармов отправить, вызнать, кто из тамошних кому серийный номер сейфа слил. Вот и выходит, что сплошная беготня, а ради чего — непонятно.

Прохоров скорее ворчит, чем жалуется на самом деле. Как будто ему и самому интересно, в чем же тут тайный замысел. И это неожиданно трогает Анну — до того ей не хочется, чтобы неизвестные злыдни обижали талантливых студентов.

Анна оглядывается: Голубев вроде бы занят, а Петя… ну что Петя? Если мальчишка чего и не знает о ней, так всё равно вызнает. Поэтому она решается и спрашивает напрямую:

— На совещании у Архарова вы сказали про паутину и про антиквара Баскова… Григорий Сергеевич, неужели вы принимали участие в том деле?

— А то! — Прохоров сразу приосанивается, кажется, даже его вислые усы приобретают молодцеватый вид. — Мы ведь тогда как кумекали: ловить эту банду анархистов можно хоть до нового века, уж больно ловко гады всё проворачивали.

Анна не испытывает ни малейшей гордости от признания былых успехов, только ее сладкий сахар становится горьким-прегорьким. Молчит, слушает.

— Сашке тогда было всего двадцать пять, я у него в начальниках ходил…

Про Архарова странно слышать домашнее «Сашка», но ведь и Басков тоже не был Александром Дмитриевичем. Миловидный юноша с серыми, как осенний дождь, глазами, нежным румянцем и мягкими чертами лица. Это теперь он весь худой и жесткий, не подступиться.

— В общем, мы подумали: и чего гоняться, когда можно не гоняться. Взять и насыпать орехов в мышеловку. Нашли, стало быть, наследничка антикварной лавчонки, всё ему растолковали, он понятливым оказался, да и кто захочет ссориться с уголовным сыском попусту… Вот Архаров и стал Басковым, с превеликим удовольствием ввязался в это дело, он тогда горячим был, нетерпеливым до карьеры, а после и вовсе одна служба на уме осталась. И ловко же всё вышло: месяца не прошло, как Софья Ланская пожаловала в лавку с дешевеньким колечком. Мы глазам не поверили, когда разглядели: безделушку-то с месяц назад украли у Юсуповой. Вот те на, папаша у девицы — директор дипломатической канцелярии, а дочурка такие коленца выкидывает… А дальше всё было просто.

Переоценила Анна себя: ей больно, куда больнее, чем она думала. Вроде ведь и нечему больше болеть — все давно обуглилось внутри, а ватрушка ядовитым камнем встает поперек горла.

— Так что, Анна Владимировна, мы с вами, считайте, свойственники, — заключает Прохоров миролюбиво. — Сколько ночей бессонных я из-за группы Раевского провел, и не сосчитать…

— Ой! — вдруг восклицает Петя восторженно. — Мы это дело изучали в училище правоведения! Значит, вы — механик, — он широко улыбается Анне, как улыбаются старым знакомым, — Софья — лоцман, а Ольга — солдат… Вот так три девицы под окном, вот так да! Виктор Степанович, а вы знали?

— Увы, — коротко отвечает Голубев. — Имею несчастье хорошо помнить те события. Бедный Владимир Петрович, до чего безжалостна отцовская доля…

Вот об этом Анна точно не хочет ничего слышать. Она резко встает, собирает кружки, намереваясь их сполоснуть.

— Какие для меня теперь поручения? — спрашивает торопливо.

Жандарм Сёма словно стоял за дверью и ждал своего часа, потому что он выбирает это мгновенье, чтобы заглянуть в мастерскую.

— Аристову к Александру Дмитриевичу, — сообщает неприязненно.

Она невольно опускает руки, остаток чая капает на пол. Что теперь-то?

Когда Анна после короткого стука входит в начальственный кабинет, то не сразу видит Архарова. За столом — пусто. Она оглядывается по сторонам и находит его на обшарпанном диване в углу, где сама несколькими часами раньше пыталась слиться со стеной. Он как будто спит: глаза прикрыты, голова откинута на спинку, ноги вытянуты вперед.

— Кхм, — говорит Анна растерянно, — тук-тук.

— Помолчите, Аристова, — велит он с необыкновенной усталостью.

Это странно: вроде еще только день, отчего же он измотан, как поздним вечером?

Она ждет, садится на стул посреди кабинета, складывает руки на коленях. Стучат, как удары сердца, ходики. Профиль у Архарова выразительный: горбинка на носу, резко очерченный подбородок, впалые скулы. Волосы чрезмерно короткие, нынче такие не носят, это Анна успела заметить. Ни бакенбард, ни усов — тоже непривычно.

— Не уверен, что это хорошая затея, — наконец говорит Архаров, по-прежнему не открывая глаз и не двигаясь, — но Ольга Тарасова умирает в Петропавловской. Телеграфируют, ей совсем недолго осталось. Режим содержания не позволяет ей напоследок увидеться с родственниками, но вас как служащую я могу провести. Только вот нужно ли такое свидание?

— Что? — Анна настолько не ожидает подобных новостей, что ее мысли и чувства — медленные-медленные, вязкие, туманные.

— Вы должны понимать, что после восьми лет одиночного заключения ее разум сломлен, — Архаров трет веки, виски. Невозможно поверить, чтобы он действительно в чем-то сомневался, откуда у безжалостного автоматона сомнения?

Сердце срывается в бешеный ритм. Ольга и ее вера, Ольга и ее черные одеяния, Ольга и ее угрюмая надежность. Петя сказал, что ее прозвали солдатом, Анна бы назвала ее яростной инокиней.

— Я хочу ее видеть! — бездумно восклицает она, срывается с места, мечется от стены к стене, как ослепшая от света ночная бабочка.

— Не спешите, — хмуро предостерегает Архаров, — это вовсе не милая встреча двух старых подруг…

Зачем он говорит прописные истины?

— Это прощание с умирающей умалишенной.

Она как будто налетает на невидимую преграду. Останавливается с размаху, и ледяной ужас ползет по позвоночнику.

— Это так? — Анна вглядывается в Архарова с надеждой — пусть он всё придумал, чтобы ее помучить.

Правда неохотно достигает не только сердца, но и головы.

Ольга умирает.

Ольга сошла с ума.

— Я хочу ее видеть, — повторяет Анна угрюмо, а сама совсем не уверена, что справится, что перенесет подобное.

Восемь лет одиночки.

Это хуже, чем станция «Крайняя Северная» с безобидным соседом Игнатьичем. Анна хотя бы не забыла, как звучит человеческая речь.

В этом долгом, нестерпимом осознании вдруг приходит новое понимание: она так и стоит, словно приклеенная, прямо под прицелом изучающего взгляда Архарова. Вся на виду — готовая мишень.

— Я спрошу в последний раз, — настойчиво повторяет он, — вы решительно намерены отправиться в крепость?

— Поехали, — выдыхает она.

Архаров берет видавший виды служебный экипаж, и Анна покорно хватается за погнутый поручень, чтобы не слететь с жесткого сиденья.

Стискивая другой рукой на груди воротник большого, не по размеру, покойницкого пальто, она отворачивается. За заляпанными грязью стеклами кружится мокрый снег с дождем, и свинцовая гладь Невы вздувается невысокими частыми волнами. Гроб едва-едва тащится по скользкой мостовой, но Анна даже рада отсрочке.

— Почему вам докладывают о состоянии Ольги и Ивана? — спрашивает она без особого интереса, скорее чтобы не гонять по кругу одни и те же страшные мысли.

— А как еще прикажете вами манипулировать? — невесело усмехается он. — С вами, Анна Владимировна, приходится всегда иметь под рукой аргументы покрепче.

Если прижаться лбом к стеклу — то оно дребезжит мелко-мелко, отзываясь противной дрожью в зубах. На особо крупных булыжниках можно получить чувствительный щелбан, и совершенно непонятно, зачем делать такое с собой. Но Анна не отлипает от окна, сосредоточившись на неприятных ощущениях. Всё лучше, чем задавать вопросы, на которые не хочется получать ответы.

— Что же вам от меня нужно, Александр Дмитриевич?