Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 23

Анна понимает, конечно, понимает, что победа над библиотекаршей — не бог весть какое достижение, но так взбудоражена, что совершенно не в состоянии угомониться.

— Я ведь вот как подумала: из этой залы меня уже однажды выставляли с позором, и ничего, оклемалась. Прогонят снова — так что с того, в понедельник бы уговорила Бориса Борисовича выписать мне официальную бумагу, ведь не отказал бы… А отказал бы — я бы извела Григория Сергеевича, он уж наверняка бы сдался.

— Вижу, вы вполне освоились в нашей конторе, — бормочет Архаров, терпеливо дожидаясь, пока ему объяснят, что к чему.

— И главное — я им вашу же справку под нос ткнула, мол, я в библиотеке не сама по себе, а по служебной надобности. Впечатлились, голубчики, решительно впечатлились — и читательский билет Фалька предъявили мне как миленькие.

— Похвальная решительность.

Анна бдительно следит за малейшими переменами его лица — но нет, ни насмешки, ни улыбки. Он предельно серьезен.

И она подробно рассказывает про «курьезы механики». Уже в середине ее истории Архаров дергает с кофейного столика листок бумаги и что-то торопливо пишет.

— И вот список всех, кто тоже читал эту книгу, — завершает она. — Сто экземпляров, Александр Дмитриевич! Скорее всего, большинство тиража разошлось по друзьям Берёзина, а остальные поди-ка разыщи, страна огромная.

— И этот ваш список мы немедленно отправим Борису Борисовичу, пусть ищет совпадения среди слуг Мещерского, Фалька, тех, кто работал в музее, — Архаров запечатывает письмо. — А заодно подумает, как наш убийца мог сообразить о связи между «курьезами» и бюстом на стене.

Он быстро выходит из гостиной, а Анна ошарашенно смотрит ему вслед.

И правда, как?

Фальк устанавливал свой бюст ночью. Ни один человек не догадался бы, для чего он служит. Решил бы — тщеславие изобретателя, не более того.

К тому моменту, как Архаров возвращается, вся ее радость испаряется.

— Это бесполезно, да? — спрашивает она расстроенно. — Мое открытие никак не поможет следствию?

— Анна Владимировна, как эксперт вы проявили себя блестяще. А уж поиск мотивов, подозреваемых и доказательств — это работа сыщиков.

— Правда, — она чуть приободряется. — Ведь Озеров пишет заключения о смерти, а не проводит допросы. Его работа сосредоточена в морге, а моя — в мастерской.

— Именно так, — подтверждает Архаров. — Но вы сегодня сэкономили сыщикам, возможно, несколько недель бесплодного поиска — будем надеяться. Это отменный результат. Однако вы, должно быть, понимаете, что вопросов к Фальку у нас становится всё больше.

— Так ли уж обязательно вызывать его в контору?

— В контору — обязательно. Его показания должны быть пришиты к делу. Ну, не смотрите так сердито! Мы бы в любом случае его вызвали. Но я проведу беседу лично. Или, может, вы сами намерены?

— Нет-нет, — торопливо отказывается она. — Леопольду Марковичу передо мной вдвое неловко будет… Он не должен понять, что я знаю о плагиате. Давайте оставим ему хотя бы немного гордости.

— Анна Владимировна, я могу…

— Да ничего вы не можете, Александр Дмитриевич, — резко обрывает она. — Ваше дело — преступников ловить, а не проявлять участие. Я, пожалуй, пойду.

И она торопливо прощается, жалея о той случайной радости, которая бурлила в ней совсем недавно.

Возвращается в Свечной переулок пешком, неторопливо, задумчиво. Жалость сыскарей? Пустое. А всё же — человек убит. Мещерский, судя по всему, был подлым типом, и дело похоже на месть. Или на справедливость, если попытаться влезть в шкуру убийцы. Накинуть ремень на шею и совершить возмездие самостоятельно… Нет, всё равно гадко.

Анна совершенно путается в мыслях и ощущениях, и кажется ей, что восемь лет назад всё было куда проще.

Утром понедельника даже совещания нет, Анна спрашивает у дежурного Сёмы, отчего такая тишина в конторе, и узнаёт, что все сыскари разбежались «душегубов ловить».

Ею овладевает апатия. Ведь она пыталась помочь Фальку, а вышло, что принесла ему новые неприятности. Может, следовало умолчать о «курьезах»? Но Лыков так или иначе пытался приплести старика к подозреваемым.

Голова разрывается от сомнений. Знать бы только, как правильно!

Петя изволит хранить холодную отстраненность, и воздух мастерской едва не звенит от его молчаливых чувств. Голубев непривычно болтлив — бедняге не нравится, когда его сотрудники враждуют друг с другом.

Анне решительно нечем себя занять, и она вызывается составить опись взломанных кредитных автоматонов. Голубев и Бардасов давно бьются над этим делом, а шайка тем временем перебралась с Лебяжьего в другие районы. Анна тщательно заносит в таблицу все повреждения, отмечая их единообразие и надеясь зацепиться хоть за какое-то отличие.

— Да я уж сто раз осмотрел, — ворчит Голубев.

В мастерскую заглядывает дежурный Сёма и вручает ему толстый пакет документов.

— Тут что-то про механиков написано, может, глянете, Виктор Степанович? — предлагает он. — Архарова-то всё равно нет.

— Что попало нам тащат, — привычно возмущается Голубев и не договаривает, читая написанное на полученной папке.

— Забрать? — услужливо предлагает жандарм.

— Нет-нет, ступайте, голубчик…

Анна поглядывает на старого механика с вялым любопытством, а тот просто застывает, как статуя.

Не вскрывает пакет, но и не откладывает его. Хмурится.

— Виктор Степанович? — зовет его Петя, тоже удивленный таким странным поведением.

— Да-да, — Голубев не отрывает взгляда от таинственных бумаг, — там жандармы опять пар-экипаж расшатали… Вы сходите, Петя, подтяните рессоры.

— Опять я? А Анна Владимировна?..

— Пётр Алексеевич! — в голосе старого механика прорезается сталь, и Петя, вспыхнув, хватает ящик инструментов и выбегает из мастерской.

— С Васькой что-то? — предполагает Анна тихо.

Он отвечает не сразу, минуту, две медлит, а потом, решившись, тянет с полки острый нож и подцепляет им тесьму рядом с печатью. Щелчок — сургуч трескается, распадаясь на две равные половины. Вскрытую папку, не открывая ее, Голубев кладет на верстак перед Анной:

— Взгляните сами, Анюта. Я думаю… думаю, что вам стоит.

Эта домашняя, несвойственная здешней казенщине «Анюта» пугает ее больше выстрела. Что же там такое?

Она опускает взгляд на плотный темно-синий картон.

«ГЛАВНОЕ ТЮРЕМНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ОТДЕЛ МЕСТ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

КУДА: Управление сыскной полиции

Специальный технический отдел

Начальнику, коллежскому советнику

Архарову А. Д.

ПО ДЕЛУ: «Крайняя Северная»

(полярная гидроакустическая станция)

ПРИЛОЖЕНИЕ: рапорт о смерти каторж. Коневского С. И.

Копия дела № 318 (по оснащению станции)

Запрос на кандидатуры механика и шифровальщика».

Последние строчки расплываются перед глазами, Анна задыхается, и новое шерстяное платье впивается в шею.

Игнатьич.

Бедный дряхлый старик недолго продержался в одиночку — там, в темноте полярной ночи.

В то время как она…

А что она? На станцию «Крайняя Северная» не доходят ни посылки, ни письма. Возможно, туда не долетают и молитвы.

На прощание Игнатьич отдал ей всё, чем владел, — сухие галеты и адрес его старухи, которой наказывал кланяться и у которой просил остановиться. Но нет больше никакого дома по тому адресу, нет старухи, и нет Игнатьича.

Отмучился.

Навигация уже остановлена — Анна покинула станцию на одном из последних судов, способных пройти через затягивающиеся льды. Она еще помнит, как боялась, что не успеет, что застрянет в этих холодах до самой зимы и придется выбираться на собаках.

Помнит, как металась по крошечной станции в ожидании дежурного судна.

Помнит, как Игнатьич успокаивал ее.

Сейчас до него не добраться никак, и мертвое тело лежит среди притихших механизмов, и станция замерла, не отправляя сигналов.

Единственная причина, по которой она замолчала, — смерть шифровальщика.

Голубев, ни о чем не спрашивая, молча ставит перед ней чашку крепкого горячего чая — сладкий. Анна пьет крупными глотками, и ей становится легче.

Значит, замены ей пока не нашли, а и нашли — не успели этапировать. Теперь уже через месяц только. Она пытается представить, как новые каторжники входят на станцию, как выносят прочь заледеневшее тело, как оставляют его лежать до весны — пока земля не оттает настолько, что примет лопату.

У каждого своя дорога. У Игнатьича она закончилась — бесславно и тихо.

Анна обводит пальцем слова «рапорт о смерти каторж. Коневского С. И.», и…

И почему эти документы здесь?

С чего тюремному управлению писать Архарову?

Она нерешительно открывает папку.

«ГЛАВНОЕ ТЮРЕМНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Начальнику СТО УСП

коллежскому советнику

Архарову А. Д.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

№ 318/с

В связи с прекращением поступления сигналов с полярной гидроакустической станции „Крайняя Северная“ управление констатирует смерть каторжанина Коневского Станислава Игнатьевича, отвечавшего за шифровальное дело.

Настоящим просим вас в срочном порядке рассмотреть вопрос о предоставлении двух кандидатур осужденных: механика для обслуживания станции и шифровальщика для обеспечения связи. Кандидаты должны быть способны работать в условиях Арктики при полной изоляции.

К запросу прилагается:

копия дела № 318 по оснащению станции — для справок.

О вашем решении просим уведомить в двухнедельный срок.

Помощник начальника ГТУ

статский советник

М. И. Голенищев».

Анна напрасно пытается соединить в одно целое Архарова и станцию «Крайняя Северная». Но это выглядит бессмысленным. Он — это Петербург, «Седая старина», притворство и жестокость.

Станция — это тишина, холод и безнадежность.

Между Архаровым и восемью годами каторги — сотни и сотни верст.

Она переворачивает страницу.

«КУДА: начальнику Главного тюремного управления

тайному советнику А. Ф. фон Бриммеру

КОГО: коллежского асессора Архарова А. Д.

ДАТА: 3 апреля 1882 года».

Анна помнит тот день — в окна заглядывало бесстыжее весеннее солнце. В зале суда было душно. Приговор зачитывали так долго, что ее почти сморило… Так утомительно.

Она опускает глаза ниже.

«СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

По делу государственной преступницы Аристовой Анны Владимировны, осужденной 3 апреля 1882 года к восьми годам каторжных работ.

В дополнение к ранее представленным материалам имею честь доложить нижеследующее: осужденная Аристова, помимо прочего, обладает уникальными познаниями в области практической механики, полученного от ее родителя, известного заводчика Владимира Петровича Аристова. В условиях наращивания присутствия Империи в арктических широтах данные познания представляют значительный государственный интерес.

Вместо бесцельного тления в общих каторжных артелях считаю целесообразным использование навыков Аристовой на благо государства. В качестве меры исправления и наказания предлагаю определить ее механиком на полярную гидроакустическую станцию „Крайняя Северная“.

Суровость наказания при таком раскладе обеспечивается не каторжным трудом, но крайней степенью изоляции и климатической неустроенностью. Побег или сообщничество с кем бы то ни было исключены. При этом государство получит квалифицированного специалиста для обслуживания стратегически важного объекта.

Опыт содержания преступников в условиях полярных станций отсутствует, а потому данную меру можно считать экспериментальной.

Прошу вашего распоряжения о переводе осужденной Аристовой А. В. на станцию „Крайняя Северная“ в указанном качестве.

Коллежский асессор Архаров А. Д.»

Этого Анна понять не может. Поэтому она просто читает, впитывая знакомые слова и не пытаясь уложить их в общую картину.

Следующая страница слепит ее с детства знакомыми вензелями.

«ТОВАРИЩЕСТВО МЕХАНИЧЕСКИХ ЗАВОДОВ АРИСТОВА и К˚

КОМУ: Его превосходительству

начальнику Главного тюремного управления

тайному советнику А. Ф. фон Бриммеру

КОГО: Владимира Петровича Аристова

7 апреля 1882 года

Глубокоуважаемый Алексей Фёдорович!

В интересах обеспечения гидрографических изысканий в Карском море, в целях развития русского торгового мореходства в арктических морях готов безвозмездно обеспечить поставку необходимого механического оборудования и запасных частей для полярной гидроакустической станции „Крайняя Северная“.

Владимир Аристов».

— Виктор Степанович, — зовет Анна, мотая головой. — Вы не могли бы взглянуть? Я никак не разберусь, что здесь написано.

Ему хватает беглого взгляда на документы, чтобы вникнуть в их суть. Как всегда в минуты задумчивости, Голубев стаскивает с носа очки и принимается их протирать.

— Что тут скажешь? Сговор налицо, — шутит неловко и тут же, будто устыдившись, возвращается к серьезному тону. — Александр Дмитриевич и Владимир Петрович выхлопотали вам ссылку на станцию «Крайняя Северная». Архаров использовал свои служебные возможности, ну а ваш батюшка вложил средства, и смею предположить, немалые.

— Как это возможно? — спрашивает она, всё еще отказываясь верить в написанное. — Он же отрекся от меня — публично!

— И что с того, — сердится Голубев, моментально вставая на сторону всех отцов в мире. — Это ведь всего лишь слова, пшик… Вам от них ни холодно, ни жарко, а Владимиру Петровичу надобно было заводы свои сохранить, чтобы они не отошли государству. Это ведь у нас легко делается — достаточно подозрения к сочувствию тем, кто выступает против короны.

— Но мы же не против!

— Вы, Анна Владимировна, и подельники ваши объявили войну механизмам, а стало быть — курсу на технологическое превосходство империи. Удивительно просто, как это ваши деяния как уголовные квалифицировали, а не политические.

— Неужели ему заводы дороже дочери? — восклицает она запальчиво.

Голубев фыркает, явно раздраженный:

— Да ведь вам никак не помогло бы, коли Владимир Петрович пошел бы по миру!

Это уже чересчур. Отец? По миру? С его капиталами, возможностями, связями? Быть такого не может.

— Он и без того лишился доверия императорской семьи, — Голубев успокаивается, ворчит уже, не гневается. — Неужели вам так хочется растоптать его окончательно, Анна Владимировна? Ради чего? Ради того, чтобы убедиться в его заботе о вас? А вот это, по-вашему, что? — он указывает на папку.

— Не знаю, — Анна теряется под такими аргументами и уже жалеет, что обратилась к нему за разъяснениями. Голубев несправедлив к ней, защищая только своего кумира — блестящего инженера Аристова, у которого всякий работать мечтает. — Я ничего не знаю, — она закрывает папку, наспех завязывает тесемки. — А это я сама отнесу Александру Дмитриевичу, не извольте беспокоиться…

В голове клубится густой туман — ни чувств, ни приличных мыслей.

Анна прибегает к привычной тактике — отгоняет прочь все лишнее, склоняется над автоматонами, вглядывается в мелкие детали, да только пальцы утрачивают всякую сноровку, немеют. Она снова и снова гладит лоток для выдачи кредитных билетов, надеясь вернуть себе чувствительность, и снова и снова не ощущает ничего.

Возможно, ее тело не выдерживает больше напряжения — ведь скапливается столько вещей, о которых Анна запрещает себе думать. О матери, о Раевском, о смерти Ольги, а больше всего — об отце… Как у Голубева язык не отсох заявить, что ей от его отречения ни холодно, ни жарко!

Она ведь ни на минуту не усомнилась, что отец отвернулся от нее насовсем. Что больше он даже не вспомнит о том, что когда-то у него была дочь.

Что уж говорить хоть о какой-то помощи…

Анна выпрямляется, но ничего не видит перед собой. Проваливается в пустоту, которой уже никак не умеет избежать.

Что же тогда произошло? Архаров вышел на отца или отец на Архарова? Как они сговорились? У Александра Дмитриевича такая блестящая карьера… Мог ли отец поспособствовать его продвижению в обмен на сохранение жизни Анны?

«То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?» — обронил тогда Архаров.

Знает, но гордость не позволяет ему встретиться? О, Анна хорошо представляет, каким несгибаемым может быть отец. После того как жена покинула его, он никогда не позволял себе даже упомянуть о ней. Вычеркнул из жизни безвозвратно. А вот Голубев к сыну в крепость не забывает ездить, вещи передает, лекарства…

Анна как будто разваливается на части. Это какая-то злая шутка: стоит хоть чуть-чуть приподняться, как новый удар опрокидывает ее навзничь.

Она раздраженно отбрасывает лоток, замирает, глядя на свои пальцы, достает с полки лупу, наводит свет, разглядывая кремовый налет на коже.

— Виктор Степанович, смотрите… Похоже на мелкий абразив.

Он тоже смотрит сквозь лупу, крякает, соглашается.

— Осыпалось с рукавов вора? И что это значит?

— Что он, похоже, ювелир.

Анна встает с места, утратив к автоматону всякий интерес. Саша Басков открыто признавался, что мало смыслит в ювелирном деле, поскольку в университете изучал юриспруденцию, а лавка досталась ему совершенно случайно, кто знал, что скупердяй-дядюшка завещает ее именно ему.

«Да смотрите же, — смеясь, объясняла она ему, — вот этот кремовый помел — для серебра. А красный крокус — для золота».

Маркий? — пугался не привыкший пачкать рук Сашенька. Маркий, соглашалась Анна, потом не вывести… И в доказательство выводила крокусом на старой меди формулу оксида железа.

Потом и правда сложно было оттереть руки.

Вот и сейчас она старательно смывает кремовый налет, берет папку и отправляется наверх, к Архарову.