Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 17

— Они идеальны, — восхищается Анна.

— В жизни не видел ничего безобразнее, — кривится Лыков.

Феофан часто моргает и явно не понимает, к какому лагерю присоединяться. А они просто говорят о разном — ее поражают смекалка и виртуозность мастера. Сыщик же видит лишь неумело раскрашенные гипсовые лица с мохнатыми бровями и вытаращенными глазами — действительно, безобразно.

Механические куклы застыли перед ними в нелепых позах, будто их движения грубо прервали, не дав закончить представление. Сцена ярко освещена, а вот зрительный зал прячется в темноте.

Это самый странный театр из всех, где Анне доводилось бывать. Прежде она посещала только классические постановки, на которые смотрела из роскошных отцовских лож. «Диковинка» же куда камернее, экзотичнее. Это не храм искусства, а местечко, где пытаются удивить и даже напугать зрителей. Темные стены, скелеты в нишах, черные вороны над головами, тряпичные белые привидения, парящие под потолком.

Братья Грушинские тоже поражают воображение. Степан, высокий и худощавый, в элегантном фраке и тонких черных усиках, кажется чрезвычайно подвижным и нервным. Макар — коренастый молчун, и Анне хватает одного взгляда на крупные мозолистые руки, чтобы узнать в нем брата-механика.

— Это вы создали кукол? — уточняет она, беспардонно задирая подол Солохи, чтобы оценить скелеты из стали и сложные часовые механизмы.

Лыков с неожиданной скромностью отворачивается.

— Мои, — соглашается Макар. — Но я их такому не учил. Вы только гляньте!

Он спускается в яму перед сценой, где вместо оркестра расположен сложный агрегат управления. Дергает за рычаг, и панночка в белой сорочке вылетает из гроба, растопыривает в разные стороны руки и начинает задорно петь, прыгая в воздухе из стороны в сторону: «Фигаро здесь, Фигаро там». Это настолько нелепо, что Анна хохочет и даже не может вспомнить, когда так смеялась — в полный голос — прежде. Возможно, в детстве, до того, как мама…

Жесткие пальцы впиваются в локоть. Черт бы побрал Лыкова и его манеру вести беседы!

— Вы с ума сошли, — шипит он ей на ухо, — вспомните, наконец, что мы на службе!

Степан Грушинский — тот брат, что нервный и во фраке, — драматически хватается за голову.

— Это катастрофа, — стонет он, — вы представляете, что творилось в зале на вчерашнем представлении? Даже гимназистки оглушительно свистели и кричали… Современные барышни порой ведут себя хлеще разбойников!

— А когда кузнец Вакула начал скабрезностям сыпать, мы и сами чуть со стыда не сгорели, — бурчит Макар.

— Да поди сами всё устроили ради бесплатной шумихи, — обвиняет их Лыков, отчего оба брата с совершенно одинаковым возмущением всплескивают руками.

— Нас же и вовсе закрыть могут! — причитает Степан.

Анна уже почти привычно освобождает из лыковской хватки локоть, подходит к замершей Оксане — в отличие от других кукол, ее мордашка нарисована куда лучше, а одежда пошита куда красивее.

— Нарядная, — замечает она, расстегивая завязки на спине, чтобы добраться до нутра.

— Да это Кольки нашего, балбеса, барышня расстаралась, — объясняет Степан. — Колька, стало быть, Макара сын, в голове один ветер. Только развлечения да гимназисточки, да вон с друзьями то на Невском, то в Летнем, поди удержи дома. Велосипед себе прикупил, всё потеха ему! А нам переживай, что кости переломает…

— У меня тоже велосипед, — возражает рыжий Феофан, до этого с некоторой робостью поглядывающий на грубо размалеванных чертей, выстроившихся в ряд. — Отец его даже благословил и заверил паству, что бесов под седлом не обнаружено. Анна Владимировна, хотите, я вас научу?

— Что это такое? — шепотом спрашивает она у Макара, который как раз вернулся на сцену, чтобы помочь ей с механизмом куклы.

— Двухколесная игрушка, — поясняет он, — читал давеча в журнале, что страшно вредная для женского здоровья…

— Ничего не игрушка, — обижается Феофан, но тут его зовет Лыков, нашедший за кулисами уборщицу и решивший ее допросить. Степан спешит на помощь испуганной бабке.

Анна и Макар остаются вдвоем в окружении притихших кукол.

— Вот, полюбуйтесь, — он указывает на ржавую жестянку, которую неизвестный вредитель засунул в Оксану вместо звукового цилиндра. — Это даже оскорбительно: использовать такую дрянь.

Анна аккуратно, чтобы не порезаться, достает жестянку.

— Удивительно нудная работа, — она указывает на сложный рисунок перфорации, местами очень небрежный. Должно быть, панночка изрядно фальшивит. — Обычно такое делают на конвейере. А тут вручную… должно быть, это заняло уйму времени.

— Зря потраченного времени, — сердится Макар. — Звуковые цилиндры нынче можно купить где угодно, кому понадобилось заниматься такой кустарщиной?

— Тому, у кого нет денег, — хмыкает Анна. — А это у нас что такое?

Она извлекает грубо спаянный комочек из медной проволоки, обмотанной вокруг толстого гвоздя. К нему прикручены две латунные пластинки.

— Какая-то новомодная штука, — жалуется Макар. — Я так и не понял, для чего она понадобилась.

Анна на мгновение проваливается в прошлое: подобные опыты они с отцом ставили, когда ей было двенадцать. За окном валил снег, в детской ярко горел огонь, а лампочка зажигалась, когда Анна соединяла контакты — те же два гвоздя, только яркие, блестящие.

— Самодельное реле, похоже, — она крутит его в руках, — примитивное, но рабочее. Думаю, наш вредитель пытался заменить механическую передачу на электрическую. Электромеханическое управление… Как амбициозно! Больше таких штуковин нет? Вы, наверное, за ночь каждый механизм под лупой рассмотрели?

— Весь театр вдоль и поперек облазил, больше нет. Хотите знать, как устроено другое бесстыдство? Тяп-ляп! — Макар вскрывает рогатую куклу с длинным хвостом и копытами: — Родной кулачок заменил на грубую самоделку. Выточено как будто топором, у меня аж глаза закровоточили… Видите, теперь черт не отшатывается, а наоборот, к Оксане тянется. И выходит, что целуются.

— Что за детские выходки, — Анна ставит самодельный кулачок рядом с ржавым цилиндром, кладет между ними реле. Прищуривается, вчитываясь в неповторимый след, который каждый механик, пусть и плохонький, оставляет за собой. — Хотите, я распишу вам натуру вашего вредителя? Он нетерпеливый и неусидчивый, однако упрямый. Неглупый, но поверхностный. Хорошо знает, как устроены ваши куклы. Тяготеет к театральным эффектам, возможно, хочет произвести впечатление… Мы с вами мастера старой школы, получили академическое образование. А вот ваш вредитель или самоучка, или еще очень молод, зато он интересуется новинками, такими как реле…

И замолкает, не договорив: или как неведомой ей двухколесной игрушкой под странным названием «велосипед». Анна знает всё про то, как иногда хочется взбунтоваться против отца.

Макар краснеет, когда до него тоже доходит, чей портрет ему тут расписывают.

Она никогда не видела его сына Колю с ветром в голове, но живо помнит, как ей хотелось, чтобы Раевский оценил ее ум и навыки. Интересно, барышня, которая разрисовала лицо Оксане, была вчера в зале? Хохотала вместе с остальными?

— Анна Владимировна, — Лыков возвращается в зал, — мы долго намерены возиться с такой ерундой?

— А мы закончили, — она едва-едва улыбается Макару. — Грушинские забирают свою жалобу — оказывается, тут дело не в конкурентах. Они сами сэкономили на звуковых роликах, купили с рук подделки, вот и получилась ерунда. Да и крысы погрызли часть оборудования.

— Какие услужливые крысы, — Лыков усмехается. Ему неинтересно в этом театре и неинтересно, что будет написано в отчете. Всё, чего он хочет, — быстрее закрыть дело и убраться отсюда. — Славное заключение, механик Аристова. Если бы мы подтвердили обвинения Померанцевой-Свешниковой, то какую мороку бы себе обеспечили! Статьи о нарушении общественной нравственности обладают размытыми формулировками, всяк судья трактует их, как ему в голову взбредет. Начиналась бы долгая, нудная тяжба с привлечением свидетелей. А халатность… Покажите мне того, кто в России дела ведет иначе? Пускай штраф заплатят — и делу конец.

Макар, прячась за ширмой, к которой пришиты звезды, благодарно целует Анне руку.

От поцелуя ее рука полыхает всю дорогу в контору. Наверное, она поступила правильно, не выдав юного Колю полиции, пусть Грушинские разбираются по-семейному. Хотя Архаров, разумеется, ее бы не одобрил. Уж он-то никогда не был склонен к сочувствию.

Снова и снова вспоминаются слова Озерова: «Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил…» Неужели и у нее такое появится со временем? Она, конечно, всего лишь механик, но ведь и от ее заключения кое-что зависит.

В мастерскую Анна возвращается совершенно расстроенной. Вешает козий платок и пальто на вешалку, достает формуляры, берется за отчет.

— Как вам угодно, Виктор Степанович, — заявляет тут же, роняя перо, — а этак нас любой преступник скоро вокруг пальца обведет.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев, распрямляясь над верстаком.

Она выкладывает перед ним самодельное реле из Оксаны:

— Что это, по-вашему, такое?

— Медная проволока и ржавый гвоздь, — пожимает плечами старый механик.

— Электромагнитное реле. Мальчишка-гимназист, балбес, собрал его в сарае! Он пытался электрифицировать куклу, понимаете? Мы с вами возимся с пружинами и кулачками, а они уже мыслят цепями и замыканиями!

— Они — это наши душегубы, стало быть? — Голубев задумчиво спускает с макушки очки, разглядывает Колину поделку скептически, но внимательно. — Так что вы хотите, голубушка! Голь на выдумку хитра…

— Учиться хочу, — угрюмо сообщает Анна, возвращаясь к своему отчету. — Мне ведь, Виктор Степанович, целых восемь лет наверстать надобно, а с этапом и судом — и все девять! Да только в библиотеку-то не набегаешься.

— Эк вы с Петькой дружно закукарекали, — сердится он. — Вынь ему да положь подписку на «Электричество для всех»… А кому идти к Архарову с протянутой рукой? Голубеву!

— Я сам пойду, — Петя порывисто вскакивает. — Подумаешь, Архаров, не сатана ведь! Ваша механика — вчерашний день! В приличном обществе только и говорят об Эдисоне!

— В каком таком обществе, Петр Алексеевич, вы ошиваетесь? Вон Анна Владимировна уже наигралась в общество…

— Перестаньте запугивать моей судьбой Петю! — требует Анна. — Хотите, мы с ним вдвоем к Архарову сходим? В конце концов, Александр Дмитриевич, кажется, твердо намерен добиться успеха. А куда ему без подкованных специалистов?

— Делайте что хотите, — сдается Голубев. — Только меня не приплетайте.

— Вы его боитесь, что ли? — не без снисходительности уточняет Петя.

— Поработайте с мое, а потом идите признаваться начальству, что чего-то не знаете! — совсем распаляется Голубев. — И кому понадобится старый пес, который не может выучить новых трюков?

Анну обдает горячей волной понимания: несмотря на разницу в возрасте, они с Голубевым пронзительно похожи. Два механика, напуганные нагромождением новых открытий, за которыми уже не успели. Она откладывает свой отчет и предлагает миролюбиво:

— Заварить вам чаю, Виктор Степанович?

— Не подлизывайтесь, Анна Владимировна, — он вовсе не склонен смягчаться, но тут же спрашивает, вроде как безо всякого интереса: — Так куда, говорите, вы с Лыковым ездили?

Она рассказывает, пока хлопочет с кружками и чайником, и Петя смеется, слушая ее описания взбесившихся кукол.

«Фигаро здесь, Фигаро там» — вместо гипсового лица панночки, Анне всё мерещится Раевский, который мельтешит среди юбок, легко ломая то одну женщину, то другую. Анна с трудом фокусируется, не теряет голоса, заканчивает историю. А если ее веселье и чрезмерно, то кто это заметит.

Даже Голубев улыбается, когда речь заходит о крысах.

— Борис Борисович отличный сыщик, — заключает он, — но только если видит перед собой настоящее дело. Вот тогда он вгрызается в него, как голодный волк. А на всякую ерунду не любит себя разменивать, тут уж ничего не попишешь.

— Придется поверить вам на слово, — Анна ставит на чертежный стол чайник, — потому как ничего, кроме ерунды, нам с Лыковым еще долго не доверят.

— Вот и меня на убийства не берут, — огорченно поддакивает Петя, доставая из ящика кулек конфет. — Я уж второй год на службе, а всё одно кассовые аппараты собираю и разбираю.

И столько в нем неудержимого желания поскорее начать самую настоящую взрослую и полную приключений жизнь, что Голубев даже не читает нотаций о том, что в убийствах нет ничего увлекательного.

На совещании об их поездке в театр даже не упоминается — такая текучка никому не интересна. Это Анну прошибло самодельным реле до печенок, а жизнь отдела СТО бурлит вокруг совсем других дел.

Прохоров подробно отчитывается о том, как идет расследование о деле купчихи Штерн, и это уже скучно ей: допросы, расспросы, предположения… Ей достаточно того, что она понимает, как произошло преступление, а уж кто подкинул бонбоньерку в хранилище, дело десятое. Работа механика тут закончена.

Анна прислушивается к обсуждению, всё отчетливее осознавая свое место — в мастерской, и круг своих забот — механизмы. То, что она так сильно ненавидела в юности, теперь похоже на якорь, который не позволяет ей заблудиться в захлестывающих волнах переживаний. Прошлое алчное, оно щелкает зубами, готовое проглотить ее без остатка. И пока все ее силы уходят на то, чтобы не думать и не сожалеть. Ей даже неинтересно, что станет с отцовской империей без наследницы. Возможно, все заводы отойдут государству — ну и пусть.

На Архарова она не глядит, но чистый рукав его служебного сюртука так и бросается в глаза. Анна не пытается понять, почему он передумал увольнять ее, — потому, что она не пыталась помочь Раевскому, или из-за ее обещания больше не нарушать закон. Что она знает совершенно точно — этот человек страшен. Он бьет в самое больное место, по-живому, наверняка.

Наконец совещание заканчивается, и Анна одной из первых встает с места. Ей трудно с Архаровым в одном кабинете — столько гнева, столько невысказанного давит на грудь, что хочется побыстрее глотнуть свежего воздуха.

Однако Петя продолжает сидеть на месте и тихонечко тянет ее за подол, привлекая к себе внимание. Анна оглядывается сначала недоуменно, а потом обреченно возвращается в свой угол. Голубев смотрит на них сердито, однако тоже остается в кабинете, нахохленный, как мокрый после дождя воробей.

— Господа механики? — Архаров вопросительно задирает бровь.

— Александр Дмитриевич, — взволнованно тараторит Петя, растерявший вдруг весь свой апломб, — Анна Владимировна восемь лет отбывала каторгу!

Это заявление заставляет Голубева страдальчески морщиться, как будто при нем наступили кошке на хвост.

— Изволите жаловаться, Петр Алексеевич? — вкрадчиво уточняет Архаров, и Анне даже в этом, в общем-то обычном, вопросе мерещится угроза. Да что ж это такое, сущее наваждение.

— Что? — смущается Петя и тут же звонко хлопает себя по лбу. — Ах, ну разумеется, я жалуюсь. Барышня за эти годы не только отстала от науки, но и прежние знания растеряла…

Голубев резко пинает по колену. Мальчишка ойкает и замолкает.

Архаров подпирает подбородок рукой, терпеливо ожидая, когда ему внятно объяснят, что именно от него требуется.

Анне невыносимо хочется вывести отсюда Петю за ухо и поставить балбеса в угол.

— Дело в том, — вступает Голубев, — что Анну Владимировну сегодня сбило с толка простейшее электромеханическое реле, — и он делает рукой жест, мол, речь идет о сущем пустяке для настоящих специалистов.

Анна выросла в мужском мире и много раз видела, как инженеры и управляющие топят друг друга, до смерти боясь признаться в ошибке или в том, что чего-то не знают. А тут единственная женщина в отделе — удобная мишень, но ей плевать, в каком свете ее выставляют.

— Так и есть, — она открыто встречается глазами с Архаровым. — Виктор Степанович и Петр Алексеевич — люди опытные, с хорошей практикой. Им достаточно тех знаний, что они уже получили. Мне же моих явно недостаточно.

Петя и Голубев переглядываются, осознавая, что сами себя загнали в ловушку. Теперь весь фокус только на Анне. Впрочем, скорее всего дело закончится журналами на весь отдел, так что все останутся в выигрыше.

— Понятно, — Архаров дергает из стопки лист бумаги, быстро что-то пишет. — Вот, пожалуйста, инженер Мельников, чьи опыты курирует военное ведомство. С некоторых пор он просто бредит электрическими цепями и замыканиями. Очень нуждается в помощнике, который бы упорядочил его записи. Однако предупреждаю вас, что порой он совершенно сумасшедший. Будете ходить к нему по субботам. Насколько я знаю, Павел Иванович сулит хорошую оплату тому, кто выдержит и его характер, и его гениальность.

Как? Мало того что ей придется приходить в контору на один день в неделю меньше, так еще и появятся дополнительные деньги?

— Благодарю, — Анна выхватывает у него листок, старательно удерживая усмешку из-за раздосадованных физиономий сослуживцев.