Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 19

Задрав головы, Анна с Лыковым с одинаковым недоумением взирают на огромную мраморную вывеску: «Музейон Никиты Мещерского». Здание приземистое, из темного кирпича, с деревянными резными наличниками и карнизами. Тут же — каменные атланты, поддерживающие балконы второго этажа. Круглые башенки соседствуют с крутыми двускатными крышами, украшенными фигурными коньками.

— Мда-а, архитектура, — с глубоким осуждением заключает Лыков.

Их встречает поджарый мужчина лет шестидесяти — военная выправка, новенькая нарядная ливрея.

— Архип Спиридонович Жаров, — четко рапортует он, — унтер-офицер в отставке.

Анна насмешливо косится на Лыкова: на пропойцу, которому лишнее мерещится, музейный охранник не похож.

— В здание два входа, — сообщает он, распахивая перед ними парадные двери и закрывая их изнутри. — Этот — парадный. Есть еще служебный для сотрудников, вы кстати, тоже могли бы им воспользоваться. Ни к чему привлекать к нашему учреждению лишнюю шумиху, а полицейский гроб всякий узнает…

— Вы переходите к делу, милейшей, — грубо обрывает его Лыков.

— К делу: с утра я вошел внутрь — а на полу следы.

— И вы сразу обратились в полицию? — брюзжит Лыков. — Вместо того, чтобы протереть пол?

Анна оглядывается по сторонам — они находятся в просторном холле, увешанном до крайности нелепыми картинами. На одной — женщины с телами странного лилово-оранжевого оттенка сидят на травянисто-розовом песке, а небо цвета абрикосового варенья. На другой вместо тел у них и вовсе геометрические фигуры — цилиндры, конусы и шары. Лица едва намечены, перспектива искажена, задний план наезжает на передний. Цветы размером с деревья, луноликие львы, глаза-шары, люди-рыбы.

— Бог мой, — бормочет она, глубоко потрясенная. — Что это такое? Выставка детского рисунка?

— Это модерн, барышня, — с достоинством отвечает Жаров, — а насчет полов не беспокойтесь, господин сыщик. Мы сегодня открываемся для широкой публики, так что со вчера все до блеска натерли… Да и дождя уже несколько дней не наблюдалось, он вчера под ночь начался. Неоткуда было раньше взяться такой грязюке…

— Что-то пропало?

— Непонятно. Этот особняк просто напичкан всякой диковиной. Сударыни-смотрительницы как раз сверяются с каталогами.

Они проходят коридором, где на них таращатся мумифицированные головы обезьян, и Жаров указывает на несколько четких следов, от входной двери до шкуры медведя.

Анна достает из ящика фотоматон. Лыков присаживается на корточки, разглядывая грязюку поближе.

— Может, ночью кто-то из сотрудников забегал? По какой-нибудь срочной надобности? — с сомнением спрашивает он.

— Так ведь ключ лишь у меня. А я ночами спокойно сплю в собственной кровати, как и всякий порядочный человек.

— Что за охранная система у вас? — вмешивается Анна.

— «Кустос Ридикулус».

Она, моментально раздражаясь, так сильно дергает за лямку, что ящик бьет ее по колену. После увиденных в холле картин дурацкое название уже не удивляет, но она понятия не имеет, что это за система, вот позор.

— Я с такой никогда не работала, — едва слышно признается она.

— Само собой, — поясняет Жаров. — Единственный экземпляр авторства Фалька.

— Леопольда Марковича? — изумляется Анна.

— Знакомы? — уточняет Лыков.

Она мотает головой, отгоняя воспоминания, но насмешливый голос отца звучит как наяву: «Что ты такое опять придумал, милый мой, для чего эта безделица вообще нужна?»

Блестящий инженер Аристов и сумасбродный изобретатель Фальк не были друзьями. Скорее, полными противоположностями. Что не мешало им проводить долгие вечера в пылких спорах. Маленькой, Анна обожала эти визиты — ведь Фальк неизменно приносил странные, а порой и опасные игрушки. Летающую рыбу-мыло или юлу, которая нарушала законы импульса и крутилась в обратную сторону, механического паука, стреляющего солью…

— Доводилось. Леопольд Маркович широко известен, — уклончиво отвечает она и добавляет честное: — правда, по большей части своей эксцентричностью. Например, его «Перпетуум-Мобиле Меланхолии» бесконечно качался, но не вырабатывал энергию, а, наоборот, медленно расходовал ее, чтобы имитировать вздох разочарованного человека. Фальк утверждал, что он питается «эфирной грустью окружающего пространства»…

Лыков запускает пальцы и густой ворс и демонстрирует грязь на их кончиках.

— Просто вытерли ноги о шкуру, — морщится он. — Следов взлома нет?

— Следов взлома нет, — соглашается Жаров.

Анна делает снимки, пока сыщик со скучающим видом разглядывает обезьян.

— Если ничего не пропало, — выговаривает он Жарову, — то и сидите спокойно, к чему людей от дела отвлекать.

— А потом меня Никита Федорович поганой метлой отсюда, — огрызается Жаров, — за нерадивость. Вы уж, господин сыщик, не обессудьте, а своя шкура ближе к телу.

— Черт с вами, — соглашается Лыков, — давайте пройдемся по залам, а потом выпишем вам бумажку, мол, вы проявили бдительность. Предъявите своему Мещерскому, коли что.

Анна пристраивает фотоматон на полу у шкуры и решительно спешит за мужчинами. Ей не терпится увидеть, чем же еще наполнен этот музей. Они проходят через оружейную комнату со множеством старинных шпаг и пистолетов, барабанов и горнов, лавируют между античными статуями и добираются до экспозиции «Лики порока».

Здесь они с Лыковым одинаково замедляются, любопытничают. Восковые фигуры Емельяна Пугачева, Салтычихи, Малюты Скуратова… Очарованная и в той же мере напуганная правдоподобностью лиц, Анна разглядывает одежду, читает пространственные описания, а Лыков вдруг спрашивает:

— А чем, собственно, здесь пахнет?

— Так, наверное, скипидар для лаков. Или воск… — равнодушно роняет Жаров.

Но Анна и сама уже чувствует, эту тошнотворную приторность ни с чем не перепутаешь. Так пахнет мясо, которое начинает портиться. Так пахнут свежие мертвецы.

— Вот черт, — Лыков останавливается перед фигурой Ваньки-Каина, облаченного в сермяжный кафтан и рубаху навыпуск. Вглядывается. — Любезный, — зовет он, и по голосу сразу становится понятно, что Анна не ошиблась, — а с чего это у вас восковая кукла трупными пятнами пошла?

Жаров молча шагает ближе, а потом длинно, витиевато ругается.

— Никита Федорович Мещерский, — доругавшись, представляет он. — Собственной персоной.

Больше всего Лыков переживает, что это убийство у них отберут. Такое одиозное преступление как пить дать привлечет всеобщее внимание, и выпускать его из рук ему категорически не хочется. Он велит Анне караулить труп, как будто тот вот-вот убежит, и даже за фотоматоном вернуться не дозволяет. Сам же несется на улицу, где в гробу их ждет жандарм Федя, чтобы спешно отправить того к Архарову.

Анна с Жаровым остаются вдвоем среди ликов порока. В тишине пустого особняка до них едва доносятся отдаленные женские голоса.

— Сударыни-смотрительницы обожают Никиту Федоровича, — негромко замечает Жаров. — Боюсь, они тяжело примут этот удар. Пожалуй, мне следует сообщить им о произошедшем.

— Подождите, — останавливает его Анна. — Возможно, Борис Борисович решит это сделать сам. Знаете, у сыщиков свои методы.

— А вы, стало быть?..

— Механик. Расскажите мне подробнее про «Кустос Ридикулус».

— Вам лучше спуститься в подвал, где расположен главный узел. Своими словами доложу вот как: охранную систему Никита Федорович заказал год назад, когда начал готовить особняк для передачи городу. Фальк ее установку лично курировал, то по полу ползал, то через окна лазал… Полгода кутерьма сия длилась.

— Отчего же такой странный выбор? Леопольд Маркович — не самый надежный мастер.

— Никита Федорович был страстным коллекционером, порой в погоне за очередной редкостью он совершенно терял разум. Полагаю, «Кустос Ридикулус» очаровал его своей неповторимостью.

— А вы давно у него работаете? — это уже спрашивает Лыков, едва не бегом возвращаясь в зал. Он останавливается возле Ваньки-Каина, разглядывая загримированное мертвое лицо.

— Четыре с половиной года, — отвечает Жаров. — Всякого навидался. Одни чучела страусов чего стоят.

— Кто-то изрядно потрудился, — задумчиво тянет Лыков. — Загримировал, обрядил тело… Надо думать, эта одежда снята с восковой куклы? А где сама кукла?

— Это надо спросить сударынь-смотрительниц, они отвечают за экспонаты.

— Что ж, давайте спросим. Пригласите их сюда, только не говорите заранее о теле.

Жаров отправляется на звук голосов, а Лыков тут же норовит ухватить Анну за локоть, однако она готова и юрко уворачивается.

— Анна Владимировна, — шепчет он, — тут мы с вами должны быть заодно и не позволить Архарову отдать дело Прохорову. Вы замечали, что он благоволит этому старику?

— Да я-то что могу? — отступает она. — Мое слово ничего не значит в отделе.

Лыков взволнованно запускает пятерню в волосы, расхаживает туда-сюда.

— Я знаю, знаю, — бормочет он. — Архаров мне не доверяет, будто сам безгрешен… Но ничего, Анна Владимировна, мы с вами еще всем докажем!

Она не хочет ничего доказывать, ей не терпится добраться до подвала, но не спорит.

К счастью, в эту минуту Жаров возвращается с двумя женщинами.

— Наши смотрительницы, — сообщает охранник, — Екатерина Павловна и Варвара Сергеевна.

— Неужели что-то похитили? — испуганно восклицает та, на которую указали как на Варвару Сергеевну. Она круглая и низенькая, уютная в своих рюшах.

— Поглядите на Ваньку-Каина, — безжалостно велит им Лыков.

Анна обреченно закатывает глаза. Подобная выходка приведет лишь к слезам и обморокам, а не полезным сведениям.

Облаченная в строгое черное Екатерина Павловна — худая и высокая — подходит к фигуре, поправляет пенсне на носу, а потом молча стекает в заботливо расставленные руки Жарова.

— Ну вот, чувств лишилась, — огорчается охранник. — Помогите мне, господин сыщик.

Лыков, кажется, удовлетворен увиденным и на помощь не спешит.

— Варвара Степановна, а вы что скажете?

— Сергеевна, — поправляет та, напуганная бесчувственной подругой. — Это кто же нашего Ваньку переодел? Раньше камзол-то был алый, бархатный, хоть и потертый — а все одно праздничный! А этот… этот серый, холщовый, как у настоящего мужика! И лапти… Боже мой, на нем лапти! А сапоги где?

Она смотрит на Лыкова с искренним возмущением, как будто осквернили святыню.

— Теперь, — ее голос дрожит от обиды, — он весь в ветхом, грязном. Кто мог так испортить нашу экспозицию?

— Возможно, убийца? — вкрадчиво предполагает Лыков.

Варвара Степановна близоруко щурится, а потом визжит так оглушительно и долго, что Анна глохнет.

Архаров влетает в зал с целой свитой — Анна узнает только патологоанатома Озерова, остальные эксперты ей незнакомы. Наум Матвеевич широко ей улыбается, как будто они встретились в парке для приятной прогулки. Его не стесняют ни труп, ни женские рыдания в соседнем зале.

— Докладывайте, — бросает Архаров на ходу.

— Никита Федорович Мещерский, — уверенно отвечает Лыков, — трупные пятна уже полностью проявились, стало быть, убит не менее десяти часов назад. На шее — следы от удавки. Тут Наум Матвеевич после вскрытия добавит подробностей. Тело облачено в костюм Ваньки-Каина и помещено на пьедестал вместо восковой фигуры. Крепления — старые армейские ремни, довольно потертые. Взлома, по словам охранника, не было. Куда делась восковая кукла, нам неизвестно.

— Была подброшена к главному полицейскому управлению, — сухо информирует его Архаров — Анна Владимировна?

— Оригинальная система охраны «Кустос Ридикулус» авторства Леопольда Марковича Фалька. Хорошо зная чувство юмора последнего, я не удивлюсь любым прорехам в безопасности. Но до этой минуты у меня не было возможности подробно все изучить.

— Фальк… — Архаров хмурится, вспоминая. — Безумный изобретатель?

— Он самый.

— И вы знакомы с ним лично?

— Была когда-то, — неохотно признает она, и Лыков энергично кивает, поддерживая ее тактику.

— Превосходно. Берите музейного охранника, жандарма и отправляйтесь разбираться с системой.

Ну наконец-то!

На самом деле, это потрясающе. Анна с восторгом разглядывает массивный латунный шкаф, внутри которого расположено сложное и изящное переплетение пружин, шестеренок и рычагов. Привод следует заводить раз в неделю специальным ключом, — тот же принцип, как в механических часах. Тяжелая гиря мерно ходит туда-сюда, натягивая цепи и приводя в движение всю систему.

— Вот, значит, этот цилиндр вроде бы отвечает за расписание, — неуверенно объясняет Жаров. — Охранная система включается в десять вечера и отключается в шесть утра.

— Стало быть, на ночь люди-охранники не остаются?

— Не остаются. Никита Федорович верил в прогресс. К тому же тут полно датчиков — пневмоподушки под коврами и на ступенях, акустические мембраны, тепловые спирали… Все это призвано реагировать на шаги, звуки, движения воздуха… Скажем, разобьет кто-то ночью окно или взломает дверь — сработают сирены, а между залами опустятся металлические решетки, перекрывая злоумышленникам путь к отступлению.

— Так как же могло случиться, что этой ночью кто-то вошел в особняк, судя по всему, через служебную дверь, принес сюда мертвое тело и забрал с собой восковую куклу?

— Черт его знает, — искренне разводит руками Жаров.

— Послушайте, я знаю Фалька. Он обязательно должен был внедрить во все это, — она указывает на оборудование, — шутку в своем стиле.

И поскольку Жаров лишь продолжает сосредоточенно и чуточку виновато сопеть, Анна настойчиво задает новый вопрос:

— Ну хорошо, допустим кому-то из сотрудников нужно попасть в особняк во внеурочное время… Скажем, в полночь. Как отключить систему, чтобы обойтись без сирен и решеток?

— Ах это, — лицо старого вояки проясняется, — тогда нужно покрутить Фалька за нос!

— Простите? — изумляется она.

— Я покажу, — ухмыляется Жаров и ведет их с жандармом Федей к служебному входу, долго гремит ключами, подбирая нужный для этой двери, наконец открывает ее и выходит на улицу.

Здесь небольшой закуток, отгороженный от улицы забором с калиткой.

— Вот ваш Фальк, извольте полюбоваться, — сторож указывает на небольшой медный бюст на стене. И действительно, хитрая физиономия Леопольда Марковича как будто потешается над другими. На голове у него — колпак шута-скомороха.

— И что это значит? — спрашивает Анна.

Жаров подозрительно оглядывается на Федю, отводит ее в сторону и шепчет на ухо:

— Если трижды повернуть нос Фалька по часовой стрелке, то охранная система на десять минут отключается. Этого достаточно, чтобы спуститься в подвал, набрать на колесах шифр и воспользоваться ключом — тогда «Кустос Ридикулус» замрет до следующего завода.

— Что же вы молчали! — сердится Анна.

— Так в голову не пришло, — оправдывается Жаров. — Я этот нос и не крутил ни разу, приличные-то люди спят дома после десяти вечера!

Она с большим трудом удерживается от того, чтобы не отругать беднягу. Он всего лишь человек, напоминает себе Анна, который привык жить по уставу. Сказано, что с десяти вечера до шести утра музей закрыт — значит, закрыт. Нечего тут шастать.

— Так, допустим, вот это, — она беспокойно указывает на бюст, — истинный Фальк, узнаю его образ мышления. Теперь самый главный вопрос, Архип Спиридонович, и постарайтесь в этот раз ничего не забыть: кто знал о сем фокусе?

— Трое, — бодро отвечает он, — Никита Федорович, Леопольд Маркович и я… То бишь, выходит, что теперь только двое.

И Анна не удерживается от тяжелого вдоха. Лыкова придется отправить к Фальку, и хоть бы он согласился на этот визит без нее!