Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 16

Анна впервые видит дом Архарова при ярком свете дня — ну, и это самый обыкновенный дом, немного облезлый, такой же казенный снаружи, как и внутри.

Впрочем, у нее-то нет не только дома, а и своей комнаты, лишь закуток, где даже поставить задвижку на дверь руки ещё не дошли. Так чего же высокомерничать?

В этот раз филер Вася даже не выходит из пар-экипажа, лишь следит за тем, как она перешагивает узкий тротуар и стучит молотком в дверь. Многие ли приговоренные добровольно шагают на эшафот?

Дверь открывает всё та же Надежда, улыбается едва приветливо и ведет Анну в столовую — видимо, для разнообразия. В кабинете и гостиной ее уже отчитывали.

На столе — только чашка черного, как ночь, кофе. Одна.

Впрочем, Анну так потряхивает от волнения, что она и глотка воды не смогла бы сделать — зубы всенепременно стучали бы о стекло.

За время пути ей так и не удалось прийти к согласию с самой собой — признаваться? юлить? отрицать? обвинять? нападать? объясняться? — поэтому оставалось только выжидать и надеяться уцелеть.

Не доверяя своему голосу, она молча опускается на стул против Архарова, не спуская с него настороженного взгляда. Не сказать, что выражение его лица отличается хоть какой-то выразительностью, это Сашеньку Баскова можно было читать, как открытую книгу… Жаль, что книга оказалась насквозь фальшивой.

Он уже в форме: черное сукно, серебряные неброские галуны. По обыкновению гладко выбрит, но всё равно не свеж: под глазами темно, меж бровей складка. Горбатый нос будто еще немного вырос, а губы стали тоньше. Улыбался бы почаще — глядишь, и не выглядел бы в свои тридцать три на все сорок.

— Анна Владимировна, — как и в прошлый раз, после ее неудачной вылазки в библиотеку, Архаров на нее не смотрит. Разглядывает голые ветки деревьев за окном. — Объясните мне, куда подевалось дело курортного альфонса, с которым вы работали?

Сердце не разгоняется, а наоборот, затаивается, бьется еле-еле, прикидывается невидимкой. Руки так сильно дрожат, что Анна прячет их под стол, на колени, стискивает в замок.

— Снова ваша проверенная тактика — молчание? Анна Владимировна, вам не кажется, что это уже было меж нами? И надоело мне еще с прошлого раза. Так уж нужно доводить всё до крайностей?

Архаров будто совещание ведет, но если смотреть на него долго, не отрываясь, то можно заметить разницу. В своем кабинете он поживее будет, не так натянут и сух. А тут как струна — проведешь смычком, завибрирует.

— Кому вы передали дело? — он мастерски усиливает вопрос металлом в голосе, и до Анны не сразу доходит смысл. А потом она медленно осознает, в чем ее обвиняют, и не желает брать на себя лишнюю тяжесть.

— Передала дело? — спрашивает неверяще. — Да за кого вы меня принимаете!

— Так сразу и не ответишь, — теперь Архаров смотрит ей прямо в глаза. Чем ему ветки не угодили, гипнотизировал бы их и дальше. — Не разочаровывайте меня еще сильнее, Анна Владимировна. Просто верните папку на место. Я могу понять ваше любопытство…

— Я сожгла ее в мусорном баке, — выпаливает она, и злится, злится так сильно, что перестает бояться чего бы то ни было. Да как он смеет очаровываться или разочаровываться! Судить ее — не его забота!

В серых глазах Архарова наливается темная, штормовая тяжесть.

— Есть ли хоть одна подлость, на которую вы не способны ради этого человека? — и что-то оглушительно лопается в ее груди, разливается холодом по всему телу. Анну словно вышвыривает из этой комнаты на лютый мороз, и колкие острые льдинки впиваются в кожу.

— Не вам читать мне мораль, — она не кричит, нет, бережет силы, но в тихом шепоте — вся непролитая ненависть. — Знаете, отчего вы сейчас в таком бешенстве? Оттого, что потеряли кнут, которым угрожали мне, чтобы подчинить своей воле. Значит, Иван Раевский в Петропавловской крепости? Ему нужны лекарства? А ты, Аня, будь послушной и не рыпайся…

— Да уж лучше бы рыпались, — перебивает он, и кофе выплескивается на столешницу, когда он резко взмахивает рукой. — Хотя что толку говорить о таком… Вы же понимаете, что я вас больше ни к делам, ни к уликам подпустить не могу? Кто знает, на что вы пойдете в следующий раз?

Она медленно замерзает. В комнате натоплено, но это не помогает.

— Я понимаю, — соглашается Анна, переводя дух. Увольнение с ненавистной службы — не самое страшное, что могло случиться. Вероятно, она выживет после этого.

— Прощайте, Анна Владимировна, — в его равнодушии больше нет злости.

Она не трогается с места, наблюдает, как кофе впитывается в черный рукав, а Архаров не замечает, не отодвигает руку.

Тишина окутывает их так плотно, что становится слышно, как на улице громыхают экипажи.

Неспешно двигается стрелка на круглых часах между окон. Минута, еще минута, третья. Секундная торопится, бежит.

Анне бежать больше некуда.

— Объясните мне, — просит она почти с вызовом, — как вышло, что Раевский и Ольга получили пожизненные — только она сошла с ума, а он оказался на воле.

Протекла еще одна долгая минута, и подумалось: без толку. Она уйдет, не получив больше ничего. Но Архаров всё же отвечает:

— Ваш Раевский так словоохотливо пел на допросах, что ему впору грамоту было выписывать. Назвал каждого: информаторов, подкупленных чинов и охранников, наемных громил и фармазонщиков, сбытчиков и скупщиков… Знай себе бумагу изводи да в кутузку засовывай. Обеспечил нас работой на полгода вперед. Оттого и отбывал, считайте, на барском положении. А деру он дал уже через два года после суда. Потом несколько лет не высовывался, зализывал раны. Да только всё одно — не в его натуре сидеть тихо. Это ведь игрок, без азарта ему жизнь не мила. А уж женщины для него и вовсе как семечки, щелкать их и легко, и приятно.

Что ж, она сама спросила. Принимай теперь, Анечка, да не жалуйся. Вот она, твоя великая любовь.

Тело цепенеет, и голос Архарова теряется в далеких далях, а потом долетает, но совсем слабо:

— …Как появились железные дороги — так гастролеров прибавилось. Жулики и душегубы орудуют в разных городах, а их преступления расследуют разные отделения полиции…

О чем он вообще толкует? Анне никак не удается собраться, слова рассыпаются, смысл ускользает.

— Среди прочего наш отдел пытается создать общий реестр всех розыскных регистров… Это Семёна Акимовича вотчина, у него там тоже интересно, жаль, что вы не успели ознакомиться как следует. А пакости курортного афериста мелкие, к тому же потерпевшие дамочки часто стесняются огласки, неохотно обращаются в полицию, поэтому все расследования шли ни шатко ни валко. Вот только в этом году и удалось объединить все частности в одно производство. Признаться, я изрядно позабавился, когда понял, во что наш пламенный борец превратился… Так что напрасно вы жгли бумагу, — заключает Архаров неожиданно, — есть же копии.

— Кажется, я не пыталась защитить Ивана, — меланхолично произносит она, совершенно не оправдываясь, а лишь пытаясь понять, что же с ней случилось тем утром, — кажется, я впервые защищала себя. Просто вдруг так невыносимо стало… все эти женщины, цацки, деньги… Зачем?

И осекается, понимая, что делится совсем уже личным. Расстраивается даже сильнее, чем из-за увольнения: до чего въедлива привычка откровенничать с этим человеком! Столько лет прошло, столько лжи между ними налипло, столько злости, а на мгновение уют «Серебряной старины» как будто вернулся. И так невпопад!

— Я пойду, — Анна торопливо встает, делает шаг назад, останавливается. Кусает губы, ругая себя за слабость, плевать ей на то, что Архаров думает, какая разница. И всё же не удерживается от прощального: — Вы сказали, что человек, вернувшийся с каторги, чаще всего совершает преступление в первые три месяца… Но с папкой — это совершенно не то. Я всё еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чищу сюртуки извозчикам и не подхожу к кредитным автоматам.

Он смотрит на нее долго, задумчиво, и она позволяет это. Просто стоит, не уклоняясь от взгляда. Спрашивает снова, раз уж Архаров взялся отвечать на расспросы:

— Вы специально мне эту папку подсунули?

— Я знал, что она есть в стопке, но не знал, кто из механиков сядет работать с определителем, — он пожимает плечами и вдруг добавляет, не иначе как в ответном приступе откровенности: — Впрочем, я всё равно был намерен ее показать вам. Чуть позже, пожалуй, но и так хорошо вышло.

Ей хочется возразить — да чего хорошего, она же сошла с ума прошлой ночью. Но Анна спрашивает про другое:

— Зачем?

— Потому что тяжело держать хлыст занесенным. Противно.

Какие тонкости… Она кивает, не особо впечатленная. Возвращается к тому, с чего начали:

— Прощайте, Александр Дмитриевич.

Архаров тоже встает, лишь сейчас понимает, что его сюртук промок, встряхивает рукой, тягучие капли падают вниз.

— Черт, — ругается он, и кажется, что ничего, кроме пятен его больше не волнует. — Придется переодеваться. Анна Владимировна, передайте дежурному Сёме, что я опоздаю сегодня, мне еще к Зарубину на ковер… Будет чихвостить меня за провал с ткацкой фабрикой. А совещаться начнем после обеда, ближе к двум.

Щелк. Щелк. Ригели осторожно входят в пазы.

— Да, хорошо, — кивает Анна как можно официальнее. Так, кажется, следует вести себя с начальством.

Архаров раздраженно разглядывает подтеки на рубашке под сюртуком.

— Вы действительно не собираетесь обратиться к отцу? — спрашивает буднично. — Зимой общежитие плохо протапливается, многие болеют.

— Действительно не собираюсь, — вот это уже совсем лишнее, и Анна куда решительнее направляется к двери. Словно покидает поле боя, куда всё еще долетают пушечные залпы. Стоит замешкаться — и случайное ядро снесет ей голову.

— Тогда свяжитесь хотя бы с матерью…

Бам!

И ее разносит в мелкие клочья.

Анна застывает, приоткрыв дверь. Не оглядывается.

Саша Басков знал всё про ее семью, она сама рассказала. Так что за дичь сейчас несет Александр Дмитриевич Архаров?

— После того как вас отправили по этапу, Елена Львовна вернулась в Петербург. Писала прошения, чтобы смягчить вашу участь, обивала пороги, просила о свидании, — в спину всё еще стреляют, и Анна истекает кровью.

— Неужели вы думаете, что я вам когда-нибудь снова поверю? — губы такие сухие, что кажется, трескаются.

И она тихо закрывает за собой дверь, хотя хочется от души ею хлопнуть.

До конторы Анна несется на всех парах, едва не сбивая прохожих. Сама себе напоминает разошедшийся самовар, чью крышку вот-вот сорвет. В боку начинает нещадно колоть, а дыхание сбивается, но замедлиться никак не получается.

Какой же он мерзавец, мерзавец! Даже давно исчезнувшую мать приплел! И как только вспомнил, о чем ему рассказывали больше восьми лет назад…

Она останавливается лишь перед дежурным Сёмой. Тяжело дышит, сбивает с головы жаркий платок, распахивает пальто.

— Начальства еще нет, — утешает ее жандарм.

— А Голубев?

— А вот Голубев затемно приходит.

Ах да. Из-за сына Васьки тому невмоготу в пустом доме. Ну что же, она как-нибудь справится с ворчанием старшего механика.

— Александр Дмитриевич просил передать, что поехал получать нагоняй к Зарубину, — сообщает она, — совещание намечено примерно на два.

И замолкает, потому что глаза дежурного Сёмы становятся неприлично огромными блюдцами. Ну теперь-то что?

— Анна Владимировна, соизволили, — доносится недовольное, — запомните: механики должны быть всегда у сыщиков под рукой. Берите свой чемоданчик, у нас дело.

Неприятный Лыков появляется из комнатки для просителей, и от него разит раздражительностью. За ним по пятам шествуют дородная матрона и пухлощекий отрок лет шестнадцати. Матрона трубно гудит:

— Я же не могла позволить, чтобы дети отправились на этакую чертовщину без взрослых! Да еще гимназистки эти… сплошь ветреницы и кокетки! В наше время юные барышни с юношами по театрам не шлялись!.. Вы уж накажите владельцев этого балагана как следует, чтобы не вздумали и впредь свои скабрезности на зрителей обрушивать. Не понимаю, почему этого безбожника Гоголя еще не запретили. Покойницы в летающих гробах, тьфу…

— Да замолчите вы! — взрывается Лыков. — Сёма, выведи! Аристова, я жду вас в экипаже.

И Анна подхватывается с места, летит в мастерскую, наскоро здороваясь и тараторя про дело, хватает чемоданчик механика и ящик фотоматона, торопится к закрытому дворику, где стоят «гробы».

Рыжий жандарм Феофан широко улыбается, услужливо придерживая перед ней дверь пар-экипажа, после чего усаживается впереди, за управлением, и ржавая решетка расчеркивает его макушку и спину на полосы.

Анна пристраивает свое оборудование в ногах, едва заметно вздыхает. Новое дело — это хорошо, будет чем занять голову, а вот работа с неприятным Лыковым — плохо.

— Что у нас? — спрашивает она.

— Балаган у нас, — желчно цедит Лыков. — Мещанка Померанцева-Свешникова написала жалобу на механический кукольный театр «Диковинка», который располагается в одном из пассажей на Садовой. По ее словам, вчера девицы из женской гимназии и недоросли из реального училища сговорились вместе сходить на «Дикую Диканьку» по мотивам Гоголя. Наша беспокойная мамаша увязалась за сыночком. Черт ее знает, зачем. Может, опасалась, что какая-нибудь бойкая гимназисточка сцапает ее кровиночку, а может, что кукольные черти уволокут ее сына в ад…

У Анны стучит в висках. Порядочные матери защищают своих детей даже от глупостей. Ее же собственная…

Да, дело группы Раевского было громким, о нем писали все газеты. В библиотечное воскресенье надо посмотреть подшивку — наверняка там упоминалось, что и дочь императорского поставщика Аристова замешана. Могла ли ее мать прочитать это? Расследование велось полгода, а суд длился несколько недель. Если Архаров сказал правду, отчего мать приехала в Петербург так поздно?

Ну хватит, умоляет себя Анна, только идиотка позволила бы этому человеку обмануть себя снова!

— Так что же произошло в театре? — спрашивает она, старательно пытаясь включиться в расследование. — Неужели убийство?

Лыков невесело улыбается:

— Господь с вами, Анна Владимировна. На убийства нас с вами еще не скоро отправят. Нет, мы будем возиться со всякой вздорной мелочевкой, пока вы не войдете в доверие, а мой промах с ткацкой фабрикой не забудется. Уж коли Архаров буквально отдал вас в мое распоряжение…

— Что? — не понимает она.

Лыков сверлит ее взглядом, и на его физиономии появляется нечто вроде злорадства:

— А вы не знали? Впрочем, откуда вам! Жандарм с распоряжением опередил вас буквально на несколько минут. Полюбуйтесь-ка.

И он протягивает ей официальный бланк, где написано резким небрежным почерком: «Предписываю с сего числа определить Аристову А. В. в распоряжение коллежского секретаря Лыкова Б. Б. для совместных выездов по всем делам, требующим механической экспертизы».

И лаконичная, лишенная всякой фантазии подпись: Архаров.

Что ж, признает Анна, это логично. Он ведь прямо сказал, что опасается допускать ее к уликам и делам, а Лыкову ничего серьезного в ближайшие месяцы не светит.

Два неудачника образуют довольно унылую, но хотя бы неопасную пару.

Не очень-то радостно, что теперь ее напарником становится неприятный Лыков, но если выбирать, она предпочтет его, а не Прохорова. Старый лис так и норовит влезть Анне в голову, а она не всегда успевает от него защититься. Лыкова же она совсем не опасается, с ним ощущает себя на равных.

— Сочувствую, — Анна с усмешкой возвращает ему распоряжение.

— Нет-нет, я вовсе не жалуюсь! — энергично возражает Лыков. — Я ведь уже говорил ранее, что ищу вашей дружбы.

— И напрасно. Мы разорвали с отцом всякие отношения.

— Это сегодня. А завтра? Кровь не водица…

— Ну ждите, коли есть охота. Однако удовлетворите мое любопытство: что же приключилось в театре?

— Померанцева-Свешникова решительно требует закрыть сей вертеп, где неокрепшая душа ее сыночка подверглась неслыханному надругательству. На вчерашнем представлении панночка вдруг запела оперную арию, Оксана принялась целоваться с чертом, а купец Вакула летал над зрительным залом и рассказывал непотребные анекдоты.

— Вы шутите! — неверяще ахает Анна, совершенно покоренная этим безобразием.

— Владельцы театра, братья Грушинские, еще ночью написали заявление, что их механизмы буквально взбесились, не иначе как происки конкурентов. Так что, Анна Владимировна, сегодня вам предстоит разбираться с куклами. Держу пари, вы раздосадованы напрасной тратой ваших талантов, как и я — тратой своих способностей. Возиться с подобной ерундой по меньшей мере унизительно, — и Лыков безнадежно машет рукой.

Она улыбается.

Взбесившиеся механические куклы — что может быть интереснее?