Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 03

Анна спит и не спит одновременно, слышит всё, что происходит вокруг: скрипы и шорохи, бормотания и ругательства. Она восемь лет провела среди механизмов, и оказаться среди людей страшно. Ведь они такие сложные, такие непредсказуемые — кто знает, на что способны?

И все-таки она спит, потому что ей снится Софья. В светлом платье, украшенном рюшами, она смеется, обнажая ровные белые зубы. Красивая, проницательная, умная.

— Почему ты так доверяешь ей? — однажды спросила Анна у Раевского.

— А почему нет? — легкомысленно улыбнулся он, застегивая манжеты. Рубашка на нем все еще оставалась распахнутой, и были видны гладкая грудь, плоский живот. Анна чувствовала себя обиженной из-за того, что он так быстро выбрался из ее объятий и уже одевается, и она, раздосадованная, нарочно не спешила вставать с постели, выставив из-под одеяла голое колено.

— Пока ей весело, Софья от нас никуда не денется, — пояснил Иван. — А веселье я ей обеспечу.

Он часто выглядел расслабленно-безмятежным, но Анна уже давно догадалась, что это лишь маска. На деле Иван Раевский был недоверчивым до крайности, проверяя и перепроверяя всех вокруг и временами устраивая испытания даже для самых близких ему людей.

— Уж куда веселее, — со вздохом пробормотала она.

Анна всегда завидовала храбрости Софьи. Та обожала находиться в центре внимания, ее никогда не смущали сомнительные комплименты и возмутительные намеки. Задачи, которые перед ней ставил Раевский, Софья неизменно принимала с насмешливым азартом и с упоением создавала многоходовые комбинации. Нужно ли было раздобыть информацию или подбросить ложную, раздуть слухи, выведать чужие секреты, организовать «случайную» встречу, затеять скандал или очаровать скучного клерка — всё это неизменно исполнялось легко и творчески.

Софья прожигала жизнь в водовороте светского разгулья, чтобы потом принести сведения о мертвых зонах охраны, распорядке дня жертвы, планировке помещений, слабостях хозяев и прислуги, а также графиках и маршрутах.

Анна, бóльшую часть времени корпевшая над механизмами, неизменно удивлялась тому, как эта живая и взбалмошная девица умудряется вытягивать из людей самое сокровенное.

— Не беспокойся о Софье, — нежно проговорил Раевский, склоняясь, чтобы поцеловать голую коленку Анны, — я хорошо ее контролирую.

Она проглатывает слезы и просыпается. Серое утро заглядывает в узкое окно шестнадцатой секции.

Значит, Софья уехала из страны. Наверное, снова воркует по светским салонам, смеясь и кокетничая. Думает ли она о тех людях, которых оставила?

Молчаливой тенью Анна покидает общежитие и бродит по улицам, на ходу жуя пирожок с капустой, заново знакомится с родным городом.

Кажется, будто ничего не изменилось, но только на первый взгляд. Некогда яркие автоматоны поблекли, новые совсем другие — уже не притворяются людьми, та мода ушла в прошлое. Теперь это просто функциональные механизмы, чья отделка не блестит лакированной латунью, а будто напоказ выпячивает строгие панели. «Да, я железяка! — кричат они. — И не пытаюсь быть чем-то иным!»

— Интересно, — бормочет Анна, разглядывая их. Ей хочется раздобыть отвертку и как следует покопаться во внутренностях, но это еще успеется.

Она сворачивает к зданию банка, вспоминая, как в одну теплую ночь вошла в его подвалы вслед за Ольгой и как легко обошла все охранные системы — еще бы! Схема висела в отцовском кабинете, он консультировал этот проект…

Раевский ее заверил, что охранников в здании совсем не осталось, и Анна поверила. Она и пришла-то сюда, чтобы доказать уязвимость механической безопасности, чтобы убедить всех вокруг: ни одно, самое изощренное изобретение, не может быть лучше людей.

На суде выяснилось, что охранники в этом банке всё же работали.

Она бредет вдоль стены, легко касаясь пальцами кирпичей. Останавливается у автомата-разменника. Позолоченные завитки потускнели, дерево пошло трещинами. Он уродлив и прекрасен в своей сложности.

Анна рассеянно скользит взглядом по замочной щели, оценивает толщину стальной дверцы, мысленно вскрывает корпус и находит там главный заводной барабан, слабую пружину предохранителя, ту самую, которая так легко ломается при любой перегрузке…

Как просто, думает она, на всё про всё меньше трех минут. Нужен лишь перочинный нож или что-то типа того.

Совсем немного усилий, и замок щелкнет, автомат доверчиво распахнет свое чрево с аккуратными пачками новеньких кредитных билетов.

Хмыкнув, Анна идет дальше. Этот город просто полон денег, которые слишком легко забрать. Но они ее и в прежние времена не особо интересовали. Раевский говорил, что для борьбы нужны средства, — пусть так. Однако нападения на инкассаторские повозки всегда казались Анне чрезмерными.

На архаровскую подачку она покупает подержанное, но добротное платье и нижнее белье. На пальто уже не остается, ну и ладно, пока есть заботы куда важнее.

Вывеска «Народные бани купца Сидорова» слепит нездоровой жизнерадостностью. Щука плещется в тазике с мыльной пеной, и это так странно, что Анна несколько минут таращится на нее во все глаза.

Она отдает пятнадцать копеек за входной билет и оказывается в предбаннике, где воздух уже теплый и влажный, но еще не раскаленный. Покупает у дородной торговки кружку холодного кваса и жадно пьет, едва не плача от давно забытого вкуса. У стены, свесив босые ноги, три молодые горничные в одинаковых ситцевых сорочках перешептываются и лопают вареную картошку. Из-за перегородки доносятся размеренные шлепки веника и веселые звонкие ойканья.

Анна быстро раздевается, не глядя по сторонам спешит в парильню и забирается на самую верхнюю полку, туда, где жар опаляет кожу. Ей так хочется вытравить из себя север, что она готова зажариться тут заживо. Кажется, что прошлое, как голодная псина, в любую минуту готово накинуться на нее и сожрать с потрохами.

Она лежит, простоволосая, расхристанная, с закрытыми глазами и прислушивается к мимолетным чужим разговорам.

«А Васька-то каков пройдоха…»

«Уйду я от барыни, пусть сама себе космы расчесывает…»

«Брюхата Маруська, точно тебе говорю…»

Люди.

Вот к чему привыкнуть сложнее всего.

Их так много вокруг.

Анна пытается представить, кто будет окружать ее на работе, но в памяти лишь те гадкие рожи, что часами допрашивали ее. Всё никак не могли понять, чего же дочке Аристова в жизни-то не хватало…

Она не очень верит, но немножко все-таки верит: это отец за нее заступился, похлопотал, чтобы ее отправили на станцию «Крайняя Северная». Не могло же так повезти случайно? Анна не из тех, кому везет.

И тут же безжалостная память приносит слова, которые она так мечтает забыть:

— Ваша честь, я здесь не как отец, а как верный слуга Его Императорского Величества и инженер, посвятивший жизнь прогрессу империи. В моем доме воспитывали не преступницу. Я дал своей дочери всё: знания, положение, цель. Она же предпочла знания эти обратить против отечества, поэтому я от нее отрекаюсь. И требую для Анны справедливого и сурового наказания, которое положено государственной преступнице…

Она вскакивает так резко, что кружится голова. Спускается вниз, льет на себя горячую воду, натирается мочалкой и мылом, вымывая ненужное, больное, страшное. Больше никаких слез, обещает себе исступленно.

Хочешь выжить — никогда не смотри назад.

Новое платье царапает шею. Старое покоится в холщовой сумке, надо бы постирать, починить. Анна смотрит на себя в витринах: как худа, как дурна!

Ей больше нечего делать на этих улицах. Подойти к родному дому — это как ранить себя самолично. Отправиться на Заячий остров? Так ведь всё равно к Петропавловской крепости не подступишься, а и найдешь кого спросить, там ли содержится Иван Раевский, — не получишь ответа.

И вместо дома, где когда-то жил Игнатьич, теперь едальня. Померла, стало быть, бедная старушка.

Анна долго стоит на мосту канала, глядя в темные воды. Принимает и отвергает свои незначительность, бесполезность, ненужность. Чтобы дышать и двигаться, нужны пусть дурацкие, но цели. У нее их целых две: посадить Архарова и вытащить на свободу Раевского.

Не так уж и плохо.

Она не знает, любит ли еще Ванечку. Не знает, любил ли он ее хоть когда-то. Всё теперь совсем не так просто, как раньше. Столько сомнений, столько противоречий. Обвинители выставляли его корыстным мерзавцем, который был на всё готов ради состояния. У обвинителей такая работа — обвинять. Они, конечно, много всего нагромоздили, грош ей цена, кабы поверила. Но посмотреть со стороны — так просто наивная дурочка, сломавшая себе жизнь ради мужчины. И если это так, остается только вниз головой, в темные воды.

Нет, говорит Анна мысленно, пока есть хоть капля надежды, она не позволит себе сомневаться. Всё было не зря, всё было по-настоящему.

Анне интересно, научится ли она когда-нибудь спокойно спать в казенном общежитии. Пока у нее не очень получается — какая-то часть сознания всё время начеку, всё время настороже.

Давешняя тетка с папироской представляется Зиной. Ее так и тянет на разговоры, но Анна не может себя заставить откликнуться на неуместное дружелюбие. Она сворачивается калачиком на своей неприютной койке и просто лежит, прислушиваясь к звукам вокруг.

Встает рано. Этим утром никаких пирожков уже неохота — тошнит от волнения. И чем ближе Анна подходит к Офицерской улице, тем сильнее.

Она не позволит прошлому ее сожрать. Она не позволит себе бояться. Прямо сейчас она чиста перед законом. Пока еще чиста.

И все же она медлит, стоя перед мрачным зданием из красного кирпича.

И все же она — помнит.

— Анна Владимировна, — раздается грубоватый хриплый голос, и, повернув голову, она с потрясением узнает одну из гнусных рож. Тех самых, что восемь лет назад терзали ее расспросами.

Это немолодой уже мужчина, расплывшийся, лысеющий. Он как будто не изменился за годы — те же маленькие глазки-буравчики, нелепые усы, обвислые щеки. Она едва не шарахается в сторону, но заставляет себя оставаться на месте.

— Простите, не припомню, — цедит холодно.

— Как же, как же, — хлопотливо и понятливо кивает тот. — Времени-то сколько утекло, жуть! Позвольте представиться заново: старший сыщик отделения СТО Григорий Сергеевич Прохоров. Теперь мы, стало быть, коллеги. Александр Дмитриевич предупреждал, да-с, предупреждал-с, еще с лета для вас должность-то держит.

С какого такого лета, если оно месяц назад как закончилось? Ох, и горазд преувеличивать этот Прохоров.

Анна отворачивается, не в силах ответить. Она привыкла молчать перед такими людьми, ни слова на допросах не сказала. А уж запугивали да орали, глоток не щадили.

Впрочем, именно этот, кажется, особо не лютовал. Правда, все они одинаковы.

— Что же мы мерзнем снаружи? Пойдемте внутрь. А я вас не узнал бы, Анна Владимировна, коли бы на улице встретил… А тут словно щелкнуло что: кто, думаю, еще бы стоял без дела на таком ветру. Сюда, позвольте дверь придержать, Семён, свои, свои!

Это он уже кричит молодому вышколенному жандарму с каменным лицом. Тот стоит навытяжку у столика с телефонным аппаратом и тяжелой книгой регистраций.

— Своих тоже надо записывать, Григорий Сергеевич, — тянет жандарм неожиданно плаксиво. — Сами знаете, наш-то прям беснуется, когда бардак в бумагах.

— Пиши, Сёма, пиши, — кивает Прохоров и, кажется, уверившись, что не дождется от новенькой ни звука, диктует: — Анна Владимировна…

— Аристова, — перебивает она его с нежданной резкостью. Отец отрекся от нее, это правда, но фамилия всё еще при ней.

— Младший механик, — невозмутимо поддакивает Прохоров.

Жандарм округляет глаза.

— Сотрудник нешто? — спрашивает недоверчиво. — Паспорт предъявите, барышня.

— Нет у меня паспорта, — чеканит Анна. — Не положен больше.

Глаза жандарма тут же презрительно щурятся.

Да, поднадзорная. Буду ходить теми же коридорами, что и ты, голубчик. Какие нежности при вашей службе, Сёма.

— Ступайте в канцелярию, милочка, — подталкивает ее Прохоров и машет рукой в сторону коридора слева.

И она идет в том направлении, больше не глядя по сторонам. Не смотрит, но слышит шепот за спиной: Архаров муху завел…

Старичок-архивариус протягивает руку, не глядя:

— Документы.

Анна кладет перед ним отпускное свидетельство с крупными буквами «КАТОРГУ ОТБЫЛА». Бумажка лежит на столе, как клеймо. Старичок берет ее, будто что-то грязное, двумя пальцами, и убирает в папку. Затем не спеша заполняет два бланка.

— Подписать. Здесь и здесь, — он тычет пером. — Вид на жительство будете продлевать раз в полгода. Пропуск действует до конца текущего года. Утрату не допускать.

Первая бумажонка невзрачная, серая, жалкая. Вторая посолиднее — служебный пропуск с гербовой печатью. Анна расписывается с усмешкой, отдавая дань двойственности своего положения.

Выходит из канцелярии в некоторой растерянности: куда теперь?..

Вокруг снуют курьеры, чины полиции, на нее бросают любопытные взгляды.

— Анна Владимировна? — молодой растрепанный паренек, насупленный и хмурый, вырастает прямо перед ней. — Я Петя, помощник старшего механика. Повыше вас, между прочим, в должности, а не мальчик на побегушках, — он явно оскорблен, что его отправили за какой-то мелкой сошкой. — Пойдемте, Александр Дмитриевич всех ждет у себя.

— Пойдемте, — соглашается Анна неохотно.

Петя перемещается стремительно, шагая на длинных тонких ногах, как на ходулях. Она едва за ним поспевает, и эта торопливость выглядит унизительной — будто она семенит просительницей за высоким чином.

Анна стискивает зубы и велит себе быть готовой ко всему. Вчера еще жалела, что слишком тоща для проститутки, а сегодня спешить тебе унизительно? Откуда взялось вдруг это нелепое тщеславие?

В кабинет Архарова она влетает, запыхавшись.

Тот не предлагает никому сесть. Четверо мужчин поворачиваются и, не смущаясь, оценивают ее.

А Архаров бросает лишь один незначительный взгляд и тут же без особого интереса отворачивается, тянется к кипе бумаг на столе.

— Анна Владимировна Аристова. Принята на должность младшего механика, поступает в распоряжение Голубева. Прошу обеспечить необходимое содействие, — сухо информирует он, и на этом ее представление заканчивается.

Она догадывается о том, кто есть Голубев, по той брезгливости, что разливается на лице одного из мужчин. Ему около пятидесяти, седые бакенбарды и узкий подбородок, сгорбленная фигура человека, много времени склоняющегося над столом.

— Прошу за мной, — коротко роняет он и выходит в коридор. Вместе с Петей они тащатся следом, минуют короткий коридор и оказываются в мастерской.

Анна оглядывается и успокаивается от того, как здесь ей всё привычно: тиски, паяльные лампы на спирту, ряды стеклянных колб, сложные системы увеличительных стекол, штангенциркули и микрометры.

Однако Голубев проходит мимо всех этих богатств, останавливается у верстака в самом углу. Стол завален хламом, покрыт пылью и пятнами машинного масла. Ледяным голосом сообщает, глядя куда-то в сторону:

— Ваше рабочее место. Инструмент получите у Пети под расписку. Порча или утрата — вычет из жалования. А это ваш пациент, — указывает на старый, допотопный кассовый аппарат «Надежда», весь в копоти, с погнутыми рычагами. — Проведите полную диагностику. Раз уж вы такой ценный специалист, справитесь и без чертежей. — В его голосе впервые слышится нечто, кроме холодности, — едва уловимая язвительность.

Анна молчит, не реагируя на тон, разглядывает аппарат. Просто тебе тут, курва, не будет, — вот что на самом говорит ей Голубев. Можно подумать, она еще помнит, что такое «просто».