Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 13

— Но как? — вопрос повисает в воздухе огромным звенящим пузырем.

И они снова таращатся на злополучную пружину, будто ожидая, что она испугается такого пристального внимания и расскажет свою историю.

— Часы, дни тряски… — задумчиво тянет Голубев. — Да ну вас, Анна Владимировна, это решительно недоступная моему пониманию загадка.

— Может, там за стеной трамвай новый пустили? — весело хихикает Петя. Кажется, его забавляет серьезность двух занудных механиков. — Или марширующий оркестр репетиции устраивал?

— Петя, шел бы ты отсюда! — рявкает Голубев. — Вон сыскарям надобно в определитель новые морды внести.

— Подождите, — Анна поворачивается к Пете, пытаясь ухватиться за кончик идеи, которую этот неугомонный юнец только что выдал. — Трамвай, оркестр… это всё деструктивные акустические колебания.

— Где-то я уже слышал подобную чушь, — Голубев замирает, припоминая, а потом презрительно морщится: — Ну конечно же, в вашем сказочном отчете по резонатору студента Быкова.

— Та самая «бутоньерка-вредительница», что граммофоны портит, — восхищается Петя, совершенно очарованный. Прищелкивает пальцами от волнения, приплясывает на месте: — Может, кто-то направил этот резонатор на дверь — и бац! Пружина хрясь!

— Пётр Алексеевич, не позорьтесь, — едва не умоляет его Голубев, удрученный царящей в его мастерской ненаучностью. — Чтобы вызвать такую усталость металла, этой дурацкой бонбоньерке пришлось бы работать сутки напролет. Кто, интересно, сможет так долго торчать у чужого хранилища с конфетницей в руках?

Петя смущенно краснеет, но поздно, его слова уже прозвучали. Для Голубева это чепуха, а для Анны — внезапная, ослепительная вспышка.

В ее сознании, как зубья шестеренки, сходятся два непреложных факта.

Щелк: резонатор Быкова украден.

Щелк: для усталости металла требуется длительное воздействие.

— Виктор Степанович… — шепчет она и даже хватает старого механика за рукав, будто он вот-вот убежит от нее, — а что, если преступнику и не нужно было стоять снаружи?

— Объясните, — требует Голубев, даже не замечая этакой фамильярности.

— Что, если бонбоньерку занесли внутрь и оставили там?

В мастерской воцаряется гробовая тишина. Даже Петя замирает, понимая, что случайно наткнулся на что-то серьезное.

— Подумайте, — Анна говорит быстро, с жаром, складывая кусочки в единую картину. — Резонатор мал, замаскирован под бонбоньерку. Его можно пронести куда угодно. Что, если вор… или убийца… под видом гостя, слуги проник в дом и оставил устройство в самом хранилище? Нет, невозможно, ключи у Густава и хозяйки дома, хранилище — не проходной двор. Что, если сама купчиха Штерн занесла бонбоньерку туда? Ну подарил ей кто-то, что такого! Я видела обертки от конфет, а где конфеты, там и конфетница!

— Выходит, устройство тихо, незаметно вибрировало часами или даже сутками, пока пружина не развалилась от движения, — говорит Голубев. — Купчиха вошла внутрь, и всё, пружина не выдержала. Значит ли это, что мы имеем дело с технически безупречным убийством?

— Которое готовили заранее! — восклицает Петя восторженно.

Голубев больше не спорит. Устало трет глаза.

— Да меня сыскари живьем сожрут, коли я представлю им такую дедукцию. Нет, Анна Владимировна, вы как знаете, а я со столь дерзкими идеями к Архарову не сунусь.

— Зачем к Архарову? — пугается она. — Мы тихонечко всё доложим Григорию Сергеевичу, он ведь оба дела ведет!

— И куда вас потащит Прохоров? На ковер к Архарову. Нет, нет, вы молодая, суетливая, ступайте сами. У нас с Петей вон кассовые аппараты на экспертизе.

— Хорошо, — всё еще пытается увильнуть Анна. — Я тотчас же сажусь за отчет…

— Вы тотчас же несетесь наверх! До бумаг ли, когда дело идет об убийстве! Обыск в доме Штернов нужен, другая классификация дела, да и Озеров пусть еще раз купчиху осмотрит, пока не закопали. А бумаги уж после, когда все разбегутся убивца искать!

И Анна неохотно выходит из мастерской, бредет по лестнице. Поднимут ее на смех, прав Голубев.

Кабинет сыщиков по обыкновению нараспашку. Приятного Бардасова нет на месте, а вот неприятный Лыков тут как тут.

— Младший механик Аристова, — преувеличенно дружелюбно скалится он — и делает это столь скабрезно, будто к ним в гости пожаловала падшая женщина.

— А я Григория Сергеевича ищу, — тут же сообщает Анна настороженно.

— Так на допросе, у него там вроде как университетское старичье с утра еще настаивалось…

И ей снова дурно от полицейской безжалостности: заставить так долго ждать уважаемых людей, намеренно!

Анна отступает назад, не желая здесь оставаться. Она подождет в мастерской, пока Прохоров освободится.

— Но если у вас срочное, то не стесняйтесь, — Лыков идет на нее, — мы его мигом потревожим.

— Да нет же, ничего такого…

— Анна Владимировна, — он вдруг снова хватает ее за локоть, как тогда, в первый день службы, когда иронизировал, что управление всё больше напоминает ночлежку. — Мы с вами дурно начали знакомство, позвольте исправиться.

И Анна снова дергается, вырываясь, ей тяжело от такой душной близости с чужим мужчиной, хотя она сама только что цеплялась за Голубева.

— Что вам нужно?

— Ничего особенного, — интимно шепчет Лыков. — Мы можем быть полезны друг другу.

— Каким же образом?

— У вас непростой отец, Анна Владимировна. Очень влиятельный. Что же вы тут бедной сироткой прикидываетесь?

От ярости она с такой силой отталкивает его, что Лыков врезается в дверной косяк, злобно ругается, растирая плечо.

А Анна делает шаг в коридор, но теперь уже не стремится к бегству. Ей становится любопытно. Брезгливо еще, но переживет как-нибудь.

— На что же вы, Борис Борисович, мне сгодитесь? — спрашивает с преувеличенной покладистостью.

— А разве вам не нужен союзник? Добыть информацию, подкинуть дельце попроще, да мало ли что может понадобиться в вашем положении. Вы здесь всеобщее посмешище, бывшая каторжанка, играющая в сыск…

Эту нелестную характеристику Анна пропускает мимо ушей. Да, чтобы посадить Архарова, ей понадобятся и союзник, и информация.

— А взамен — деньги отца? — уточняет она.

— Покровительство. Мне бы куда повыше, чем отдел СТО с принципиальным Архаровым. Тут, между нами говоря, карьеры не сделаешь, одна нервотрепка.

— Я дам вам знать, если мне понадобятся ваши услуги, — высокомерно кивает она, отмахиваясь, будто отпуская лакея.

О, как приятно видеть бешенство в его глазах — и как недальновидно с ее стороны. Но не получается отказать себе в такой малости.

Лыков коротко кивает и демонстративно захлопывает перед ее носом дверь в кабинет. Тоже мелочная месть. Не самое лучшее начало сотрудничества, но Анне становится весело. Этого мерзавца снова подводит небрежение к деталям: он ведь даже не удосужился прознать, что Аристов отказался от дочери.

Некоторое время она стоит посреди коридора в нерешительности. Отвлечь Прохорова от допроса? Ведь Голубев сказал, что срочно. Но допустимо ли такое поведение? Потом совсем тихо стучит, почти скребется в дверь Архарова. Не услышит — так ее совесть чиста.

— Войдите!

Вот ведь какой бдительный.

Анна заглядывает внутрь:

— Можно?

В кабинете начальника происходит странное: на столе покоится разобранный попугай-автоматон. Его оперение неестественно яркое, а из раскрытой груди торчат сложные механизмы, шестеренки и спирали тонких акустических трубочек. Архаров, вооружившись часовыми пинцетами, с убийственной серьезностью возится в его внутренностях.

— Вот, полюбуйтесь, — с досадой произносит он. — Резонаторная мембрана треснула.

Попугай внезапно трясет головой и скрипит прокуренным, хриплым голосом: «Дурак! Шесть-семь-три-туз-король!»

— Изъяли из игорного притона на Гороховой. Владелец, известный шулер, использовал его для подсчета карт и передачи комбинаций сообщнику. А это его лексикон, — он указывает пинцетом на миниатюрный валик с дырочками, похожий на те, что используются в шарманках, — три оскорбления и двадцать самых ходовых комбинаций.

Анна, оторопев, наблюдает за тем, как грозный начальник отделения СТО чинит шулерского говорящего попугая. Возможно, разговор о бонбоньерке-убийце будет не таким нелепым, как она предполагала. Этот мир полон безумных идей.

— Давно ли вы интересуетесь механикой? — спрашивает она бездумно.

Архаров поднимает голову, и в его долгом взгляде столько смыслов, что Анна невольно прикусывает язык: не иначе как черт ее подтолкнул к такому вопросу! Потому что прямо сейчас они оба вспоминают об одном и том же: Саша Басков ничего не смыслил в этой науке, а Аня Аристова давала ему первые уроки.

— Вы ведь, Анна Владимировна, никогда не думали, какое влияние оказали на мою судьбу, — мирно говорит Архаров, и ей так нестерпима его простота, что хоть волком вой.

— Я пришла по делу купчихи Штерн, — зло перебивает она, не желая больше ничего слышать.

Он смеется — негромко, надтреснуто, насмешливо.

— Извольте, — соглашается не без колкости. — Что же с ней такое?

Анна излагает ясно и лаконично, сказывается отцовская выучка. Архаров слушает молча, но, как только доклад завершается, встает, готовый к службе. Это удивительно, но он принимает их с Голубевым «дедукцию» безо всяких сомнений и лишних вопросов.

— Элеонора Викторовна Штерн, — он аккуратно пристраивает попугая в шкаф, — вдова, владелица пароходной компании. Шестьдесят два года, женщина крепкого телосложения, с железным здоровьем и таким же характером. Прагматик, педант, не доверяла банкам, предпочитая личный контроль…

Анна слушает, открыв рот. Архаров или с утра успел выяснить подробности об этом семействе, или действительно знает весь Петербург. В любом случае — впечатляет.

— …Ее старшая дочь Маргарита — старая дева, управляющая канцелярией матери. По слухам, характера скверного. Две младшие дочери, Виктория и Елизавета, обыкновенные дуры, ничего интересного… Анна Владимировна, нажмите вон ту красную кнопку на столе.

Красный — вызов для Голубева. Стало быть, ее с собой не берут. Отчего-то становится обидно, хотя снова слушать ругань Маргариты тоже не хочется.

— Не дуйтесь, — мельком взглянув в ее сторону, бросает Архаров и сдергивает с вешалки пальто. — Убийство все-таки уровень старшего механика, а не новичка. Дождитесь Григория Сергеевича, доложите ему, что мы с Виктором Степановичем у Штернов… Ну и отчет подготовьте!

И она пишет подробный отчет, связывая оба дела воедино, оформляет протокол осмотра места преступления, жалея, что не взяла с собой к Штернам фотоматон. Но ей никто не напомнил, а сама Анна слишком увлеклась задачей, отчего заклинило замок… Теперь Голубеву делать картинки с места преступления вместо нее, а она терпеть не может недобросовестности. Вот она и корит себя, а Петя ерзает: у него свидание, и он ужасно боится опоздать. Ближе к вечеру звонко хлопает себя по лбу:

— Анна Владимировна, выручайте! Я ведь так и не обновил портреты в определителе!

Ей всё равно ждать Прохорова, который прочно застрял в допросных, и она соглашается. Только заглядывает в буфет к Зине, потому что желудок уже прилипает к спине.

— Слушай, пойдем завтра к пяти утра на Лиговку, — говорит бывшая акушерка, подавая ей пирог с капустой и стакан молока. — Там извозчики на постоялом дворе с ночевки собираются, самовары ставят. Мы им за копейку щеткой пройдемся по сюртукам, кнуты почистим, фаэтоны от росы оботрем. К семи обернемся да на Офицерскую…

Анне неловко: Зина горланит не стесняясь, а в буфете полно чаевничающих жандармов и каких-то чинов. Слова Лыкова «вы здесь всеобщее посмешище» наконец догоняют, больно бьют по самолюбию.

Вот что удивительно: у нее проснулось самолюбие! После допросов, суда, этапа, станции «Крайняя Северная», после тяжелого возвращения в Петербург, нищеты и статуса поднадзорной Анне не всё равно, что о ней думают!

Она так потрясена этим открытием, что несколько минут просто сидит тихо, а потом встряхивается, отвечает так же громко, не позволяя себе оглядываться на других:

— А и пойдем! Глядишь, копеек по двадцать заработаем, а?

Чужим мнением сыт не будешь, а двадцать копеек — это два плотных завтрака или один хороший обед.

Зина одобрительно хлопает ее по плечу, отчего Анна едва не приседает, — вот ведь здоровая баба!

Противный Лыков всё так же один хозяйничает в сыскарских владениях. Анна его не боится, в этом здании водятся люди и пострашнее. Тот же Прохоров лишь стелет мягко — а сожрет, не поперхнется.

— Борис Борисович, — зовет она от порога, — меня Голубев прислал внести какие-то морды в определитель. Я здесь человек новый, посмешище, да и только, — так, может, объясните, что делать нужно?

— Злопамятная вы барышня, Анна Владимировна, — укоряет Лыков с мягкой улыбкой.

Он ведет ее в уже знакомую просторную кладовку, где стоит чудовищных размеров устройство.

— Это наше чудо-юдо, — Лыков щелкает ногтями по латунной табличке. — Хранилище преступников из разных городов империи, если вам угодно. Ваша задача — перевести живого душегуба в узор из дырочек, — он указывает на перфокарты, лежащие на столе. — Берете рукописный портрет, кладете под координатную лупу. Видите сетку? Ширина носа — три деления, пробиваете здесь. Высота лба — два, вот тут. Форма ушной раковины… Удачи. Пять карт в час — хороший темп для новичка.

Анна перебирает папку дел на столике рядом. Среди исписанных листов — странные, порой не слишком умелые карандашные изображения людей, по которым, кажется, сложно узнать оригинал.

— Выглядит ненадежно, — разочарованно замечает она. — Иное дело — светописные снимки.

— Ха! Если бы да кабы… — усмехается Лыков. — Вы думаете, все жулики такие щедрые, что позируют фотоматонам? У большинства даже нет толковых описаний, только вопли барынь: «Ах, он был высокий, с усиками!» Одна говорит — нос с горбинкой, другая — прямой. Одна — брови густые, другая — тонкие. Вот и приходится возиться с этим шаманством… Прежде у нас с определителем машинистка работала, но соскучилась сидеть целыми днями в кладовке, так что пока этой рутиной заняты механики…

— Поняла, — Анна подхватывает тяжелую стопку дел, усаживается поудобнее.

Какая же это рутина! Настоящий шедевр инженерной мысли, жаль только, что портреты так бездарны.

Лыков, к счастью, оставляет ее одну. Приноровиться получается не с первого рисунка, но уже на третьем Анна действует довольно умело. Шестеренки тихо пощелкивают, игла перфоратора отмеряет четкие отверстия — три, два, семь…

В отделении становится всё тише, рабочий день подходит к завершению, голоса в коридорах смолкают, двери перестают хлопать. Прохоров всё не возвращается — вот же ревностная псина. И нравится ему людей терзать…

Она тянет новое дело, листает страницы в поисках рисунка, не вглядываясь, пристраивает его под лупу, наводит резкость и…

И замирает, не сразу понимая, отчего заходится сердце.

Овальное лицо, черты правильные, густые вьющиеся волосы, один завиток падает на высокий лоб, глаза чуть прищурены от полуулыбки…

Нет, узнать его по этому портрету невозможно, ни обаяния, ни искорок смеха во взгляде. Но Анна точно понимает, что не ошиблась: Иван!

Она лихорадочно впивается в буквы, сначала не видит их, потом не разбирает, потом всё же выхватывает суть: Кисловодск, Ялта, Гурзуф… Обманутые богатые женщины по самым дорогим курортам страны. Многословные показания, разбухшее дело, разбитые сердца, похищенные драгоценности, украденные деньги. Анна листает папку назад, к самому первому заявлению — написано четыре года назад.

И понимает, что не может дышать.