Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 26

Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится:

— Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, — ворчит он. — Дело сыщиков — преступников ловить, а механиков — экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.

— Не позволю, — соглашается Анна, однако ей действительно интересно, что же за личность этот художник Алексей Полозов.

Его пока не допрашивали по-настоящему — согласно пометкам Лыкова к подозреваемому приставили филеров, а запирать не стали. Постращали да выпустили.

Анна скользит глазами по показаниям Полозова — с Фальком не знаком, с Мещерским тоже. Устроился в музей по объявлению в газете. Тут же пришито искомое объявление, — действительно, выходило.

Дотошный какой Лыков, отмечает Анна.

Пожар в мастерской произошел случайно — пламя свечи задело пропитанной олифой тряпку, а там и все остальное подхватилось.

Анна хмурится — разве нынешние художники все еще пишут при свечах? Неужели Полозов настолько беден?

Впрочем, Лыков строчкой ниже задает тот же вопрос и получает ответ: мол свеча понадобилась ради живописной выразительности.

Для чего брать «курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».

— Два месяца, два месяца, — бормочет Анна себе под нос.

Отчего же так долго? Фальк свое дело сделал и больше в музее не появлялся. Полозов же продолжал расписывать залы… Что же случилось за это время?

Нет, ей попросту не хватает вводных для решения этого уравнения.

Анна, признавая свое поражение, складывает бумаги в папку и тянется за пальто. Вечер, пора домой.

— Домой, — повторяет она про себя, накидывая платок. — Домой.

Слово, давно забытое, теряет свое значение, кажется странным, пустым набором букв.

— Странная вы сегодня, — замечает Голубев, собираясь следом за ней.

— Вы полагаете?..

На улице — снег. За несколько часов темный мрачный город становится светлее, праздничнее. Анна ловит ладонью махровые снежинки, которые тут же тают на ее коже.

Глупости говорит Прохоров. Разве у живого человека бывают мертвые глаза?

Вот же она — теплая, пар идет изо рта.

— Анна Владимировна! Анна Владимировна! — тощая фигура бросается к ней из-под фонаря, поскальзываясь на мокрой мостовой.

— Это еще что за фрукт? — изумляется Голубев.

— Кажется, студент Быков по делу о резонаторе, — вглядывается она. — Ну помните, бутоньерку?

— И чего ему надобно? Может, кого из жандармов кликнуть?

— Да полноте… Добрый вечер, Егор.

— Добрый вечер, Анна Владимировна, — Быков срывает со стриженой головы картуз, кланяется размашисто, выдергивает из-за пазухи букет хризантем и протягивает ей. — Уж примите великодушно в знак моей благодарности!

— Зотов дал вам работу? — догадывается она.

— Прибежал к вам сразу с Кривошеева переулка, — вот это улыбка: от уха до уха. Студент сияет, как начищенная монетка. — Пристроил на один из заводов самого Аристова.

Анна утыкается носом в пахнущие осенью цветы и улыбается тоже. Она рада, что поддалась порыву отправить талантливого механика к секретарю отца. Хоть у кого-то появился шанс на блестящее будущее.

— Зотов поначалу все понять не мог, как я осмелился заявиться к нему на порог, — рассказывает Быков. — Так барышня-механик из полиции направила, говорю я ему. Барышня Анна Владимировна. А он… — на сияющем лице вспыхивает глубокое смущение. — У Зотова слезы на глазах проступили! Он тут же переменился ко мне, за самовар усадил, все расспрашивал да выспрашивал…

У нее слез нет — но в груди становится тесно, жарко. Милый Тимофей Кузьмич, всегда такой чопорный, такой строгий. А вот поди же ты, не забыл глупую Аню.

— Вот, — Быков достает из потрепанной сумки какой-то предмет, — Зотов велел кланяться и просил навестить его в любое время, когда захотите.

Это плоский футляр из темного, почти черного сафьяна, от которого пахнет дорогой кожей и мастикой. На крышке вытеснено фабричное клеймо знаменитой немецкой фирмы — стилизованный орел, сжимающий в когтях молот и циркуль.

Осторожно, боясь дышать, Анна передает хризантемы Голубеву, принимает тяжелый футляр, открывает его. Внутри, на подложке из тёмно-синего бархата, плотными рядами лежат отвертки. Два десятка инструментов, выстроенных по ранжиру — от крошечных, для винтов часовых механизмов, до мощных, с четырехгранными стержнями, способными сорвать самый туго закрученный шуруп в станке.

Рукояти выполнены из полированного орехового дерева, и каждая идеально подогнана к ладони. Стальные жала — шлицевые, разных ширины и толщины — отполированы до зеркального блеска и закалены до синевы.

Голубев издает резкий, восхищенный возглас.

Анна не может отвести взгляд от полного арсенала для вскрытия, разборки и проникновения в сердце любого механизма, от карманного хронометра до парового регулятора.

— Боже мой, — шепчет она, и вот теперь слезы горячими ручейками текут по щекам.

— В жизни не видела, чтобы так по железякам убивались, — веселится Зина, поскольку Анна никак не может расстаться с футляром, все перебирает да перебирает отвертки.

В комнате так пронзительно пахнет луком, что у обеих глаза щиплет.

Анна, уже в сорочке, сидит на табурете, зажмурившись, а Зина старательно втирает в ее голову луковый сок, смешанный с медом — новая затея для пущего роста волос.

— Коли не смоется, — волнуется Анна, — Виктор Степанович меня завтра из мастерской на мороз выставит. Мало того, что пугало, так еще и луковое.

— Ничего, Аннушка, мы потом желтком отмоем.

— Что же теперь и мыло не годится? Охота тебе яйца на глупости переводить?

— Ничего не глупости, — воркует Зина, — мыло что, сухость одна! А желток для слабых волос — верное средство. Вот у меня была тетушка, едва не облысела от тягостей, а померла с косой в мою руку.

Руки у нее знатные — сильные и ласковые, и Анна жмурится от удовольствия.

— Сударыни-барыни, вы там домовых гоняете, нешто? — кричит Голубев из-за двери. — Дух такой, что топор вешать некуда!

— Вы уж потерпите, Виктор Степанович, — кричит в ответ Зина. — Красота женская — статья беспощадная.

— Уж коли на то пошло, — несется из-за двери новый ворчливый возглас, — так для верности керосину бы добавили. От всех болезней первое средство!

Анна беззвучно смеется, плечи подрагивают, футляр едва не падает с колен.

— Тише ты, егоза, — одергивает ее Зина, — не ровен час, сорочку закапаю. А разживемся деньгами — касторку тебе раздобудем.

— Первым делом — ботинки тебе надо купить, — возражает Анна. — Снег уже, а ты в тонких. Потерпи до субботы, как заплатит мне инженер Мельников — так сразу и по лавкам.

— Не хочу ботинки, — упрямится Зина. — Хочу валенки с галошами. Знаешь, модными нынче, на пуговках? Авось в три целковых уложимся.

— Валенки так валенки, — соглашается Анна. — С пуговицами так пуговицами.

Она встает очень рано — Зина еще дрыхнет, вольно раскинувшись на Васькиной кровати. Анна одевается тихонько, то и дело принюхиваясь к своим волосам — слабый луковый запах все еще витает, но с ног не сшибает.

До пятницы надо совсем его извести, напоминает себе она, хороша будет богатая вдовушка с этакими ароматами.

На кухне она запивает краюшку хлеба молоком — Зина неукоснительно следит, чтобы Анне доставалась хотя бы кружка в день.

За ночь снег растаял без следа, и утренний Петербург — ясный, холодный — пахнет свежими сдобами. Над Невой оглушительно вопят чайки.

Анна идет быстро, не глазея по сторонам, уворачивается от сонных мастеровых и шустрых молочниц, звякающих бидонами. Дворники уже дометают улицы, и на Кузнечном ей приходится отпрыгнуть от брызг из брандспойта, которым дворник, хмурый и невыспавшийся, окатывает раскисшую от ночной оттепели мостовую. Он делает это с таким видом, будто ведет непримиримую вражду с грязью, зная, что к вечеру все это замерзнет в ровную, твердую корку.

Над Карповкой льется торжественный гул колоколов, переливается малиновым медным звоном, который, кажется, не звучит, а висит в пространстве, наполняя его до краев.

Анна останавливается на противоположной набережной, не решаясь пересечь мост. Монастырские стены из разноцветного кирпича поднимаются в бледное утреннее небо, кажутся неприступной крепостью. Пять темных куполов золотятся крестами.

Кто же так монастыри строит, — удивляется Анна, отводя глаза от суровых очертаний, — разве ж им не положено быть светлыми, легкими?

Воздух неподвижен, и темная вода Карповки неподвижна тоже, как зеркало. И в этом зеркале, вверх ногами, отражается вся обитель.

Каково это — запереть себя добровольно? Каждая душа ведь тянется к свободе? Не о ней ли писала мама, оставляя вместо себя путаную записку?

Стало быть, офицер Ярцев не принес ей счастья.

Люди превращаются в настоящих глупцов, когда речь заходит о любви.

Анна медленно бредет вдоль воды, и отражение следует за ней.

Она так мечтала, чтобы отец любил ее беззаветно — ведь он-то всегда был для нее самым умным, самым красивым, самым сильным. Только вот беда — холодным, как камень.

Наверное, нет отчаяния страшнее того, которое настигает отвергнутого.

Отец так и не оправился от маминого бегства, но не он ли подтолкнул ее к тому своим неумением выражать чувства? Заваливать жену подарками — на это он был способен, а сказать хотя бы одно ласковое слово — нет.

Был ли офицер Ярцев нежнее? Или он покорил маму страстью пылкой?

Анна останавливается, пропуская нескольких богомолок, спешащих к монастырю. Провожает их взглядом, а потом решительно разворачивается в другую сторону, едва не бегом спешит прочь, взмахивает рукой, останавливая извозчика и просит увезти ее на Офицерскую.

В конторе еще тихо, пустынно. Рыжий Феофан дремлет на посту, слышит шаги Анны, чутко выпрямляется.

— Эко вы рано, — бормочет он, чуть заплетаясь языком после долгого молчания.

— Доброе утро, — отвечает она, приветливо улыбаясь ему.

Молодой жандарм топает за ней в сторону мастерской.

— Анна Владимировна, а пойдемте в воскресенье на выставку электрических и механических чудес?

— Куда? — удивляется она.

— Так в Соляной городок, — буквально отвечает Феофан. — Я уже и билеты купил!

— Что это вам в голову взбрело?

— Так все ради службы… Стремлюсь к знаниям, — рапортует он громко и четко, а потом смеется. — Только я в этих механизмах ни в зуб ногой. Вот и понадеялся, что вы выручите, растолкуете.

— Выручу, — охотно соглашается Анна. — Коли Александр Дмитриевич неурочными делами не обременит.

— Вот и сговорились, — Феофан снова стреляет в нее улыбкой и бегом возвращается на свой пост, пока начальство не заметило того, что он его оставил.

Если бы Анна и в самом деле решилась вскрыть архив — то выбрала бы дежурство именно этого простодушного юнца. Кажется, не так трудно обвести его вокруг пальца.

— Мещерский — мошенник, — Лыков отчаянно зевает. — Мы с Семеном Акимовичем полночи каталоги сверяли… и вот незадача: на треть его безделушек нет приличных бумаг. Написана всякая ерунда — мол куплено в такой-то лавке, а глянешь внимательнее — а лавки и вовсе нету!

— Подворовывал, стало быть, диковинки? — понимающе кивает Архаров. — Помнится, Фальк тоже жаловался, что Мещерский вовсе его извел, требуя продать какую-то старинную безделицу. А коли владелец совсем упрямился, то наш меценат не брезговал и без спроса взять.

— Так точно, — подхватывает Лыков. — Из экспонатов времен французской войны в музее представлена только сабля, чье прошлое снова сомнительно. Где ее раздобыл Мещерский — неведомо, бумажка на нее липовая. Возможно, что и в смоленском доме Полозовых. Отправили запрос в губернию, может, кто и вспомнит, что к ним миллионщик наведывался.

— Вот люди, — меланхолично произносит Прохоров. — Из-за какой-то сабли готовы ближнего придушить и на железяки подвесить.

— Я хочу еще раз взглянуть на «Кустос Ридикулус», — вызывается Анна. — Что-то ведь за два месяца Полозов разглядел в системе.

— Возьмите с собой жандарма и езжайте, — разрешает Архаров.

— Можно я с Анной Владимировной? — вдруг спрашивает Петя. — Хоть посмотрю, что это за чудо такое — радакулус этот.

— Ридикулус, — поправляет Анна. — В переводе с латыни значит — нелепый.

— Она еще и латынь разумеет, — бормочет себе под нос Прохоров.

Архаров несколько секунд внимательно изучает Петю, будто взвешивает, не ждать ли от него нового подвоха. И только потом отпускает его тоже.

В коридоре Прохоров отводит Анну в сторонку.

— А вечером вы со мной, — интимно шепчет он. — Будем платья и шляпки мерить, подбирать вам нужный вид.

Чучело и есть, уныло думает Анна. Луковое ряженое чучело.

В музее она ходит по пустым залам, разглядывает амуров Полозова в античном зале — красивые. Объясняет Пете, как устроен «Кустос Ридикулус».

— А художник мог спуститься в подвал, где расположен главный узел? — спрашивает она у сторожа Жарова.

— Как можно, — обижается он. — У нас все строго: дверь на замке, ключи у меня.

— Что же тогда он мог увидеть?

Анна пытается вообразить себя Полозовым. Переходит от одних экспонатов к другим. Что он тут увидел такого, чего не видит она?

Петя, потрясенный искусством неведомого жанра «модерн» отступает от нарисованных женщин лилово-оранжевого цвета, цепляется каблуком сапога за роскошный персидский ковер. Ахает, взмахивает руками и с грохотом ухает на пол.

— Надо бы прибить подстилку, — глубокомысленно изрекает сторож Жаров. — Да как же ее гвоздями, уж больно дорогущая тряпка.

Красный от стыда и боли Петя яростно дергает ногами. Ковёр топорщится, открывая отполированный паркет и утопленный в него латунный ободок.

— Вот проклятая штуковина! — ругается он, потирая ушибленное колено и с ненавистью глядя на металлический круг.

— Это всего лишь пневмоподушка, — Анна приседает на корточки рядом с ним. — Видите, латунный обод? Внутри — герметичная емкость с воздухом. Стоит наступить в неурочный час, когда «Кустос» на взводе…

Она любовно гладит холодный металл, стирая пыль. Пальцы, с детства привыкшие читать малейшие неровности на стали и латуни, улавливают то, чего не видит глаз.

— …тогда сработает клапан, и сигнал по трубам пойдет к центральному механизму, — заканчивает Анна фразу и склоняется ниже, чтобы разглядеть тонкую гравировку. Обод испещрен мелкими, причудливыми насечками, однако разобрать можно и без лупы.

Надпись гласит: «замысел Березова».

Фальк бездарный плагиатор, осознает Анна, он просто не смог противостоять искушению. Да, он позаимствовал чужую идею, однако оставил невидимый поклон настоящему изобретателю.

— Архив Спиридонович, — обращается она к сторожу, — а художник Полозов цеплялся за этот ковер?

— А то! Лоб себе до крови расшиб, едва ковер не заляпал.

— Конечно, — Анна смеется. — Петя, вы такой умница! Пойдемте, куплю вам леденец на палочке.

— Я? — искренне поражается он. — Мне?