Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 12

Трехэтажное добротное здание из серого финского гранита построено в стиле строгого, почти казенного неоклассицизма. Бронзовая, хорошо начищенная табличка гласит: «Э. В. Штерн».

— Ну-с, приступим, — Прохоров громогласно, как умеют только полицейские, колотит в дверь.

— В доме траур, чего бесчинствуете! — почти тут же отчитывает их строгий голос из едва-едва приоткрывшейся щели.

— Уголовный сыск, милейший.

В щели появляется длинный нос:

— Документики, любезнейший.

Анне неловко, что они вторгаются так грубо, мешают чужому горю, она совсем не подумала, каково придется родственникам, когда своевольничала на совещании. Любопытство механика — отчего заело замок, домашние хранилища обыкновенно хорошо оснащены, таких казусов не случается, — привело их сюда, но ведь встречают их не механизмы — люди.

Лучше бы оставалась в мастерской, корит себя Анна, осторожно ступая за тощим лакеем по черно-белому мрамору. К ее сожалению, петербургская грязь не щадит блестящий камень, следы от обуви грубые, неуместные.

— Густав, мы не принимаем, — холодно окликает процессию женщина лет тридцати, облаченная в черное. Бесцветная, бесформенная, безжизненная — вот что приходит на ум при виде ее.

— Полиция, — с неудовольствием сообщает лакей.

— Да уж вижу, — взгляд, полный отвращения, останавливается на жандарме, единственном, кто здесь в форме. Тонкие ноздри раздуваются. — Господа, я не понимаю смысла этого визита. Врачи и ваши коллеги заключили, что маменька скончалась из-за несчастного случая. Неужели у вас нет более насущных дел, чем терзать нашу семью? Ах, ну конечно, настоящих преступников на улицах ловить опасно, вот вы и делаете вид, что заняты службой… Горазды шнырять по приличным домам.

От такой длинной неприятной тирады хочется увернуться, защититься, и Анна невольно оглядывается на Прохорова. Но сыщик, кажется, вовсе не слушает, оглядывается по сторонам с интересом. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо совершенно невозмутимо.

— Федя, запиши показания барышни, — велит он жандарму. — А мы покамест осмотрим хранилище… Анна Владимировна, вы же для этого приехали?

— Конечно, — бормочет она сконфуженно и невольно спрашивает у женщины: — Ведь можно?

— А скажет нельзя — уйдете? — хмыкает Прохоров. — Как вас там, Густав? Проводите.

У него совершенно нет никаких пониманий приличий, да и она сама не лучше! Анна проскальзывает мимо траурного одеяния, опустив голову. Уж она-то помнит, какой беспомощной становишься, когда твой дом наводняют синие мундиры.

Но женские каблуки увязываются вслед за ними, яростно стучат, не отставая.

— Вы у нас кто? — спрашивает Прохоров спокойно.

— Маргарита Михайловна Штерн, старшая дочь покойной, — чеканит женщина. — Нас трое всего, Виктория и Елизавета плачут наверху.

— А вы, стало быть, сдерживаете слезы? — в голосе Прохорова та самая грубоватая простота, которая сразу очерчивает: перед вами недалекий сыскарь, не более.

— Я теперь глава семьи, — холодно отвечает Маргарита. — Пристало ли мне распускаться?

Они поднимаются наверх, дверь одной из комнат приоткрыта, оттуда выглядывает простоволосая девица в домашнем, с распухшим носом и красными глазами:

— Что это, Рита?

— Да вот, полиции неймется.

Дверь тут же с грохотом захлопывается.

Домашнее хранилище примыкает к просторной хозяйской спальне. Анна лишь мельком отмечает мрачную роскошь и идеальный порядок, проходит арку с сорванной портьерой и останавливается, пораженная варварским зрелищем. Дверь в хранилище не просто взломана, она изувечена. Здесь явно поработали зубила и кувалды, оставившие грубые, рваные зазубрины. Из зияющей дыры торчат исковерканные внутренности замка, вырванного с мясом. Со светлого паркета никто так и не удосужился убрать металлическую стружку и окалину.

— Система «Хильгер-Форбс», — бормочет Анна. — Когда-то считалась очень надежной. Это, по-видимому, новая модель?

— Меняли в прошлом году, — заносчиво сообщает Маргарита, — мы на таким вещах не экономим. Ну ничего, я еще взыщу с этих мошенников кругленькую сумму! Они-то мне пели, что их замки не выходят из строя! А вышло что? Ухлопали мне мать!

— Они и не выходят, — кивает Анна. Насколько всё же с механизмами проще, чем с людьми, никаких внезапностей. Всегда есть очевидная причина, которая выведет замок из строя. А человеческие мотивы поди разбери.

Вот с чего Маргарите так злиться? Неужели для нее неважно, отчего ее мать задохнулась в собственном хранилище?

— Что именно здесь произошло? — спрашивает Прохоров.

— Я ведь уже рассказывала вашим… Позавчера матушка отправилась к себе, как обычно. У нее есть… была привычка… перед сном заглядывать в хранилище, это ритуал вместо снотворного.

— Каждый вечер?

— Нет, полагаю, что нет. Только под настроение. Утром она не спустилась к завтраку, мы заволновались. Обнаружили, что дверь в хранилище заперта изнутри.

— Чтобы открыть ее снаружи, нужна комбинация ключа и кода из четырех цифр, правильно? — уточняет Анна.

— Правильно. Только она не открывалась снаружи, потому что замок заклинило изнутри. Пришлось ломать, как видите!

— Кто еще знал код? У кого был запасной ключ? — спрашивает Прохоров, и Анна нетерпеливо ерзает. На ее взгляд, это совершенно ненужные вопросы.

— У Густава.

— У лакея? — ухмыляется он. — Не у старшей дочери?

Ну до чего же бестактен!

— Я еще покойному Михаэлю Иоганновичу служил, — оскорбляется Густав. — Это, стало быть, супруг Элеоноры Викторовны, пусть земля ей будет пухом…

— Я не понимаю, — перебивает их Анна. Родственные связи купчихи ей нисколько не любопытны. — Когда человек заходит внутрь, дверь за ним закрывается автоматически. Открывается опять же комбинацией цифр. Это сделано для того, чтобы вор не мог легко выбраться на свободу… Но ведь вентиляция должна работать! Эти хранилища используются и для того, чтобы в них можно было укрыться от опасности. Отчего же у вашей матушки закончился воздух?

— Да потому что мерзавцы в «Хильгер-Форбс» продали нам ненадежный товар, — яростно шипит Маргарита.

— В это слабо верится.

Анна хмуро входит внутрь, осматривается. Под ногами шуршат обертки от карамелек, на стенах висят ужасные пейзажи, под стеклянными витринами — старомодные крупные драгоценности.

— Ничего не пропало? — опять лезет со своими глупостями Прохоров.

— Да как вы смеете!

— Кто еще входил внутрь, кроме покойной Элеоноры Викторовны?

— Да вы что… маменька бы поперек легла, а никого из нас не пустила.

— Тогда откуда вы знаете, что ничего не пропало?

Анна дальше не вслушивается в их разговор, тем более что он всё больше напоминает перепалку. Вентиляционная решетка расположена под потолком. Задрав голову, она разглядывает ее, хмурясь всё сильнее и сильнее. Воздух подается по трубе с помощью клапана с пружинным механизмом. Вентиляция должна была работать! Как и замок. Компания «Хильгер-Форбс» давно бы разорилась, если бы их системы так легко выходили из строя.

Анна возвращается к раскуроченной двери, разглядывая останки внутреннего замка. Сердце всей системы — тугая стальная пружина, которая, распрямляясь, медленно вращала латунный барабан с торчащими шипами. Эти шипы по очереди задвигали ригели, открывали клапаны вентиляции, разблокировали замок с набором дисков.

Но пружина лопнула, и этот сбой парализовал всё. Барабан застыл, оставив ригели вполовину выдвинутыми, что наглухо заклинило дверь, а вентиляционный клапан так и не открылся.

— Григорий Сергеевич, — зовет Анна, — вот она, лопнувшая пружина. Но чтобы точно установить, как это произошло, мне нужно изучить узел барабана и клапанов в мастерской. Можно?

— Вы тут механик, командуйте, — Прохоров разводит руками. — Если нужно оторвать кусок стены и утащить с собой — Федя к вашим услугам.

— Не смейте здесь ничего трогать! — взрывается Маргарита. — Я собираюсь предъявить иск компании «Хильгер-Форбс»!

— Значит, вам понадобится заключение полицейского механика, — Прохоров остается небрежно-невозмутимым. — Федя, братец, помоги Анне Владимировне.

Анна забирается в захудалый полицейский гроб со смешанным чувством. Щеки пылают от безобразной сцены, разыгравшейся по ее вине. Маргарита Штерн грозила всеми карами небесными, пока Федя с помощью ножовки отпиливал шипастый барабан, к которому крепилась лопнувшая пружина.

— Добро пожаловать в мир, в котором вас ненавидит каждый обыватель, но в котором людям больше некуда идти, — тянет Прохоров насмешливо.

Она потерянно вжимается в ободранное сиденье. Ее коробит полицейский цинизм, но в этот раз винить сыщика не получается. Анна сама затеяла это безобразие с визитом к горюющим дочерям, никто ее не заставлял.

— Вам, Анна Владимировна, надобно научиться держать себя, — продолжает он назидательно. — Уж больно робкую ноту вы тянете. Этак никто считаться не будет.

— Но они же… У них же горе, — вяло отбивается Анна.

— У них горе, а у вас служба.

— Но немного вежливости…

— А нам жалованье платят не за вежливость! — вдруг взрывается он со злостью. — Нам платят, чтобы мы душегубов ловили! Сколько таких вот горюющих дочек на моем веку прошло, что мамаш своих в гроб укладывали, и не сосчитать сразу…

— В доме Штернов и убийства-то нету, — возражает она. — Лопнувшая пружина может быть вовсе заводским браком.

— Значит, вы своим упрямством спасете кого-то другого, — он тут же остывает, явно недовольный собственной вспышкой. — Вдруг эти господа из «Хильгер-Форбс» не одну такую пружину выпустили… В нашем деле любое сомнение — повод перевернуть вверх дном дом, перетряхнуть человека. Иначе получится, как с Борькой Лыковым: не подумал проверить тряпки, а Соловьёв взял и помер.

Этот довод для Анны выглядит весомым, потому что Соловьёв действительно взял и помер, а мог бы и выжить, если бы вовремя снял пропитанную ядовитыми красителями рубаху. Получается, что сыщики недоглядели. А если подобные пружины завтра выйдут из строя в других хранилищах — получится, что недоглядела Анна.

Она вдруг цепенеет: неужели от ее решений теперь зависят чужие жизни? Как же так вышло, коли она о себе самой позаботиться не умеет? Разве можно вынести подобную тяжесть и не надломиться?

— Что я тут делаю? — спрашивает она, не столько надеясь получить ответ, сколько искренне испугавшись. — Разве здесь мое место?

— Вот и мне любопытно, — охотно подхватывает Прохоров. — Я ведь думал, вы первым делом перед отцом повинитесь. Владимир Петрович человек старой закалки, вы его имени лишили, высочайшего доверия… Но всё одно единственная дочь, простил бы, никуда не делся. А вы выбрали куда более трудный путь.

Она не выбирала, конечно. Архаров затащил ее в полицию за шкирку, не дав времени даже оглядеться по сторонам.

Свидание с Раевским достаточно надежный крючок, чтобы Анна не рыпалась. Или… она сглатывает горечь, торопливо отгоняет от себя едва слышный шепот: «А Ивана прости, ибо не ведал он, что творил, мнил из себя пророка, тать окаянный…»

Действительно ли она всё еще висит на этом крючке? Что будет, если Архаров завтра же разрешит новое свидание в Петропавловской крепости?

Анна не понимает теперь, что более стыдно и тяжело: мечтать о встрече с Иваном или отказаться от нее.

Голубев немедленно забывает о том, что Анна ему не нравится, как только Федя втаскивает в мастерскую тяжелый кусок металла.

— Система «Хильгер-Форбс», — радуется старший механик, спуская с макушки на переносицу увеличительные линзы. — Очень дорогая, я уж и не помню, когда работал с такой в последний раз.

Поразительно, с какой точностью он определяет изготовителя, видя лишь барабан с пружиной. Сложно не признать: при всем своем скверном характере специалист Голубев отменный.

В четыре руки они осторожно разбирают устройство. Вмешательство начальства не мешает Анне, рядом с ним она чувствует себя увереннее. Он опытнее, а значит, риск ошибиться меньше. Очень уж не хочется уподобляться нерадивому Лыкову.

Тем более что мысли кружат посторонние, ненужные сейчас, мешают полностью отдаться делу. Стоит ли действительно появиться перед отцом? Знает ли он, что его дочь вернулась в Петербург? Или отвернулся от нее окончательно, не интересуясь даже, жива ли, не сгинула?

— Представляете, если Штернов ночью ограбят, — Петя крутится рядом. — Ведь хранилище открыто, отличный шанс. Вот будет фокус!

— Наш Пётр Алексеевич радуется преступлениям, как дитя малое, — ворчит Голубев, не поднимая головы.

Анна внутренне соглашается с Петей: могут и ограбить, если умудрились специально сломать пружину. Но она лопнула изнутри, а не снаружи! Нет, невозможно, чтобы купчиха Штерн занималась порчей собственного хранилища. Маргарита заверяла, что никто, кроме старухи, туда не заходил. А ну как соврала? Прохоров убежден, что все вокруг лжецы и мерзавцы, так что же теперь, никому не доверять?.. Так, глядишь, и сама превратишься в злобного цербера…

Анна сосредоточенно бьет зубилом по заклинившему шплинту. С глухим лязгом исковерканный узел барабана подается, освобождая лопнувшую пружину. Голубев ловко поддевает ее специальным крюком-съемником и переносит на деревянную плаху. Анна направляет на нее самую мощную лампу.

— А что! — хорохорится Петя. — Без преступников мы бы по миру пошли, Виктор Степанович. И вообще, все прогрессивные люди зачитываются похождениями Рокамболя или «Приключениями джентльмена-вора» в «Петербургской газете». Анна Владимировна, всенепременно приобщитесь, вам наверняка понравится.

Резкий химический запах заполняет пространство мастерской, когда Анна осторожно протирает скипидаром пружину, отчего постепенно проступают настоящий цвет и структура металла.

— Что еще за Рокамболь? — рассеянно интересуется Голубев.

— Гениальный преступник-авантюрист, постоянно меняющий маски, — в голосе Пети слышится нескрываемое восхищение.

Анна вскидывает голову, неверяще глядя на него. Эта беззаботная болтовня куда хуже преднамеренной жестокости Прохорова. Героиня дешевого бульварного чтива — вот что она для него такое.

— Благодарю покорно, но я предпочту научные журналы, — отзывается она сухо.

— Боже мой, наконец-то я слышу что-то разумное в этой мастерской! — с облегчением восклицает Голубев. — А то от Петькиных глупостей у меня мигрень начинается.

— До чего тяжело, когда вокруг одни ретрограды, — жалуется мальчишка.

Анна не собирается становиться живым примером для неокрепших умов и спорить с ним дальше, она возвращается к работе. Под лупой прекрасно видно, что на металле не ракушечный излом, а ровный зернистый скол.

— Перегрев и резкое охлаждение? — озадачивается она. — Но здесь нет следов термического воздействия. Сталь не посинела…

Анна проводит пальцем по краю излома, ощущая мелкую, почти стеклянную крошку.

— Виктор Степанович, посмотрите-ка.

Голубев тут же забывает про Петю, поворачивает пружину под ярким светом, крякает недовольно.

— Странно, — заключает он. — Излом слишком ровный и гладкий, совсем не как от удара.

— Линии на сколе тонкие, волнами.

— Чистейшая усталость металла, — выдыхает он, опережая ее вывод. — Как будто пружину долго трясли.

— Часами, — кивает Анна, и они с минуту молча смотрят на злополучную деталь, мысленно представляя себе этот невидимый монотонный процесс.

А потом в полном недоумении поворачиваются друг к другу:

— Но как?