Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 24

Дверь заперта — Архаров еще не вернулся. Анна стоит подле нее, как часовой, прижимая к груди казенную папку.

Прохоров выглядывает из кабинета сыскарей, смотрит недоуменно:

— Анна Владимировна, так нет никого! Вы велите Сёме доложить вам, когда Александр Дмитриевич вернется, чего зря стены подпирать.

Она молча мотает головой, и тогда он предлагает хотя бы чаю зайти попить.

Анне не нужно никакого чая. Ей нужен Архаров, человек, которого она всё еще мечтает уничтожить.

Как разогнавшийся поезд, способный двигаться только по рельсам и никак иначе. Она перебирает в памяти лекции из прошлой жизни, которые ей доводилось слушать в Техническом обществе — «пассажирский паровоз серии „Ад“… осевая формула 1-3-1… пар перегретый…»

На ту лекцию ее пригласил отец, и все оглядывались на него, шелестя шепотками, и даже инженер, рассказывающий про поезда, робел перед тем самым Аристовым, то и дело сбивался в мысли. Это раздражало и смешило одновременно.

«…Инерция, господа, — слышится ей и теперь, сквозь долгие годы, голос лектора, — страшная сила. Состав в восемьдесят осей на полном ходу не остановить ни заговором, ни внезапной преградой. Тормозной путь исчисляется сотнями саженей. Машинист может лишь гасить пар и надеяться на исправность тормозов…»

А на что надеяться Анне?

— Логика и здравый смысл, Александр Дмитриевич, логика и здравый смысл! — доносится громкий голос с лестницы, и через мгновение они появляются оба: Архаров и Лыков, первый по обыкновению застегнут на все пуговицы, второй нараспашку, распаренный, как после охоты.

— Анна Владимировна, — Лыков азартно взмахивает руками, — нашли мы голубчика! Алексей Полозов, и книжку, стало быть, читал, и в музее Мещерского художником трудился… Античный зал амурами пачкал! Библиотечный формуляр, конечно, не доказательство, но вы уж не тревожьтесь, мы всю его подноготную под лупой…

— Это… отрадно, — выдыхает Анна бессильно. Сейчас ей трудно разделить сыщицкие восторги.

— Вы ко мне? — Архаров звенит ключами, и она отупело отодвигается, давая ему приблизиться к двери.

— Загляните потом, — довольный Лыков блещет доброжелательностью, — я вам расскажу, как продвигается расследование. Да и вы, может, поспособствуете новыми счастливыми догадками.

Он так явно ею доволен, что Анне от этого хочется увернуться.

Архаров щелкает замком и молча отступает назад, приглашая ее войти.

Она ступает осторожно, вздрагивает, когда дверь за спиной тихонько закрывается. Стоит неподвижно, глядя на то, как он расстегивает шинель.

— Что у вас? — спрашивает он с какой-то особенной терпеливостью, которая уже стала почти привычной его манерой по отношению к ней.

— Дежурный принес, — Анна пристраивает папку на почти пустой стол. — Перепутал. А я открыла, уж не обессудьте.

Быстрый, стремительно-цепкий взгляд, и шинель летит на диван, как попало. Сползает на пол. Архарову будто всё равно, он даже не обращает внимания.

На папку тоже больше не смотрит — только на Анну.

И она не сводит с него глаз, уже не ищет призраков Саши Баскова, пытается прочесть нечитаемое и с отчаянием признает свое бессилие. Возможно ли так прятать любые чувства или у него и вовсе никаких нет?

— Мне жаль, — отрывисто говорит Архаров. — Должно быть, Коневский был близок вам.

— Он раздражал меня очень часто, — честно признается Анна. — И запах растопленного жира, которым он натирался от кашля, и бормотание бесконечное… И еще он шаркал ногами, порою ночами напролет… Шух-шух, шух-шух… Это сводило меня с ума. Но это был единственный человек, с которым я разговаривала восемь лет. Делила еду и тепло. Слушала его воспоминания… Его ведь за растрату туда снарядили, вы знали?..

Архаров рассеянно кивает.

— Сорок три рубля восемнадцать копеек, — отвечает с пугающей точностью. — Коли бы не в государственную казну руку запустил, получил бы куда меньше… Играл по-черному, вот и проигрался…

— Он и на станции играл, — Анна обхватывает плечи руками, замерзая в теплом кабинете. — Смастерил карты из старых инструкций… Обычно мы метали банк в штосс, кто продул — тому и приборы чистить. Вообще-то это была моя работа, но Игнатьич не разделял…

Он всегда находил им обоим какое-то дело, иногда довольно бессмысленное. «Нас скорее убьет не холод, Анечка, — повторял он, — а скука. Но мы ей не поддадимся».

И они не поддавались: чистили без особой надобности приборы, играли в игры, пересказывали другу другу прочитанные книги, сочиняли задачи и искали новые варианты решений…

День ото дня, год за годом.

— Я думаю, он уберег мой рассудок, — завершает она. — Восемь лет — это долго, Александр Дмитриевич.

Он соглашается — долго — мимолетным взмахом ресниц, тени под глазами будто становятся гуще. Отворачивается, листает папку на столе. Анна машинально поднимает его шинель, пристраивает на вешалку.

— Должно быть, у вас есть вопросы, — предполагает Архаров.

— Только один, — она кончиками пальцев касается ворсинок на плотном шерстяном сукне — те слегка влажные. Наверное, на улице снова дождь. Мелкий, нудный, смешанный со снежинками. — Где моя мать?

— В Иоанновском монастыре на Карповке (На самом деле женский монастырь на Карповке появится только через десять лет. Пришлось немного ускорить его возведение, поскольку только он подходил как к характеру Елены Львовны, так и географии нашей истории), — после короткой паузы сообщает Архаров.

— Где? — она вдруг чувствует страшную усталость,

разочарованно горбится. — Новая ложь, Александр Дмитриевич?

— Анна Владимировна, за кого вы меня принимаете, — иронично замечает Архаров. — Ложь, которую столь легко проверить, — несусветная глупость. На пар-экипаже до Карповки можно доехать за полчаса.

Вот бы она умела падать в обморок — темнота, тишина, побег из своей головы. Совсем ненадолго, чуть-чуть отдохнуть.

Но Анна крепко стоит на ногах, спокойно дышит, в глазах ее не мутится.

За окном и правда идет дождь. Мелкие капли легко разбиваются о стекло, превращаясь в водную пыль.

— Говорите, — просит она тихо, не глядя на Архарова. Непереносимо зависеть от него, непереносимо принимать помощь. Она только надеется, что отец достойно отблагодарил за всё это — и за проводы на каторгу, и за встречу с нее. Погоны, деньги, знакомства или протекции — неважно. Главное, чтобы ни капли жалости, ни капли… человеческого.

Анна не переживет, если Архаров выйдет за рамки делового соглашения.

— Я никогда не встречался с Еленой Львовной лично, — ровно говорит он. — Вот что мне известно: она прибыла в Петербург спустя неделю после суда. Вас уже отправили по этапу, и все ее прошения были совершенно бесполезны… Она добивалась аудиенции у его императорского величества, но вся милость царской семьи уже оказалась растраченной на Софью Ланскую.

— Четыре года ссылки, — Анне нет дела до того, как Софья получила столь мягкий приговор. Но слушать про мать тоже страшно, и она с облегчением тянет время.

— Изабелла Ланская, урожденная Эшенбах, на коленях просила императрицу о милости для дочери. Всё же она дальняя кузина ее величества, Ланские уберегли дочь от более страшной участи, но теперь всей семье запрещено возвращаться в Россию. Ланской, некогда блестящий дипломат, служит в каком-то захудалом немецком герцогстве…

Всё это проплывает мимо сознания Анны, она перебивает с неожиданным гневом:

— Я же вам рассказывала, что такое моя мать! Невероятная красавица, полная жизни и любви ко всем ее проявлениям… Она обожала балы, светскую жизнь, музыку, искусство. Отец ей туфли из Лондона заказывал, от Лобба, а шляпки — из Вены! А платья… целые сундуки платьев от Жака Дусе приходили из Парижа. И драгоценности… Он не просто их покупал. Он привозил камни — изумруды, сапфиры — и отдавал их Болину на оправу! Акварели, скульптуры, что она только желала — всё отец бросал к ее ногам… И вы хотите сказать, что эта женщина ушла в монастырь?..

Анна замолкает, потому что вот-вот перейдет на крик. Воспитание сводит горло обручем. Она отворачивается от дождя — и без него тошно. Архаров открыто встречает ее взгляд, и давняя семейная трагедия не кажется стыдной. Он совершенно спокоен, обыкновенен — и она успокаивается тоже. Не станешь же испытывать неловкость перед автоматоном.

— Елена Львовна, насколько мне известно, пока не приняла постриг, — объясняет он. — Послушница.

— Немыслимо, — Анна качает головой и вдруг жалуется, хотя вовсе не собиралась: — Александр Дмитриевич, я будто тону… Это так страшно.

К его чести, он не прикидывается сочувствующим. Не разбрасывается неуместными утешениями. Говорит лишь по делу:

— Игуменьей там матушка Августа, особа строгая, но понимающая. Полагаю, она позволит вам встретиться с Еленой Львовной, коли скажете, что вы та самая дочь, за которую молятся долгие годы.

— Дурная шутка, Александр Дмитриевич, — недобро усмехается Анна. — Весьма сомневаюсь, что моя мать способна молиться о ком-то, кроме себя.

Она годами винила отца за его холодность — будь он подобрее к жене, так мама не бросила бы их! Теперь уже ей не нужны ни любовь этой женщины, ни тем более молитвы.

— Не могу знать, Анна Владимировна, — ровно, даже официально отзывается Архаров. — Как я уже говорил, с Еленой Львовной мы не представлены. Прошения о вашем помиловании или о смягчении участи были на имя государя, начальника главного тюремного управления и министра юстиции. Ко мне эти бумаги попадали с уже с наложенными резолюциями. «Оставить без последствий», «Просьбу отклонить»… Иногда — «Внести в список на рассмотрение в порядке общей очереди», что означало тот же отказ..

Это даже смешно: стоило попасть в газеты как преступнице, чтобы мама наконец вспомнила про дочь.

— Вы знаете, как она жила все эти годы?

— Анна Владимировна, вы бы поговорили с Еленой Львовной прямо, — Архарову явно не хочется отвечать на этот вопрос.

— Пожалуйста, — просит Анна. — От вас мне услышать проще, вам ведь всё равно…

На его лице мелькает раздражение, Архаров опускается в кресло и прикрывает глаза, как будто раздумывает над преступлением. Говорит тихо, с явной неохотой:

— Банальная и пошлая история… Ваша мать сбежала с неким офицером Ярцевым… После этакого скандала Ярцева отправили в отставку, семья не приняла его связи с замужней женщиной и отвернулась от него. Пара жила за счет содержания Владимира Петровича, которое он назначил своей супруге еще при женитьбе, в специальном брачном условии. На эти деньги Ярцев купил небольшое, слегка запущенное поместье в Тверской губернии…

Анна не в состоянии слушать дальше. Она хохочет так, что слезы выступают на глазах. Поместье в Тверской губернии! Для женщины с замашками ее материи это даже страшнее, чем монастырь!

Содержание от брошенного мужа! Как это в духе отца — разумеется, гордость не позволила ему отозвать выплаты, он исполнительно переводил деньги неверной жене и ее любовнику…

— Простите, — Анна буквально задыхается от смеха, — простите меня ради бога, но это так нелепо…

Она не видит почти ничего, всё вокруг — смазанные цветные пятна, но замечает движение. Архаров просто встает рядом, едва касаясь своим плечом ее плеча. Шерсть ее рукава почти сливается с сукном его сюртука.

Анна всё еще подрагивает остатками веселья, опускает глаза и долго смотрит на границу, где синее перетекает в черное, пока не перестает различать ее.

— Алексей Полозов, — Лыков кланяется Анне с демонстративным почтением, а она благосклонно и важно кивает ему. Голубев тихонько смеется, Петя идет алыми пятнами, Архаров взирает на балаган с легким одобрением.

На утреннем совещании шумно, все сыщики в конторе и торопятся доложить начальству о своих делах первыми.

— Художник из Смоленской губернии, — продолжает Лыков, шелестя бумагами, — прибыл в Петербург пять лет назад, и на мостовых с мольбертами сидел, и в мастерских подвизался, и портреты дам рисовал-с… У Мещерского он расписывал античный зал. Интересно, что работал одновременно с Фальком, который устанавливал свою охранную систему.

— Когда он брал «Курьезы механики» в библиотеке? — спрашивает Архаров.

— Четыре месяца назад.

— Признает убийство?

— Куда там! — хохочет Лыков. — Да и доказательства наши шаткие, я бы тоже не дрогнул. Однако покойный дед Полозова…

— Французов бил? — перебивает Прохоров, с интересом слушая коллегу.

— Бил, — охотно соглашается Лыков. — Аккурат такими же ремнями, которые полагались деду по чину, покойник и был привязан к железяке.

— Значит, против Полозова ремни, «Курьезы» и работа в музее, — констатирует Архаров. — Фальк отрицает их знакомство. Вопрос: как Полозов догадался, что именно в «Курьезах» таится разгадка носа?

— Какая разница, — отмахивается Лыков. — Дожмем голубчика — и признается.

— Газеты нас за такие доказательства на смех поднимут, а хороший адвокат камня на камне от дела не оставит, — вставляет Бардасов.

— Вы, Андрей Васильевич, не учите меня работать…

— Мотив? — спрашивает Архаров негромко, однако Лыков тут же отвлекается от Бардасова.

— Черт его знает, — вздыхает он, — похоже на перформанс какой-то… Вероятно, месть, но что угодно может оказаться. Художники, они ведь не от мира сего.

— Обыск в мастерской провели?

— А она, Александр Дмитриевич, сгореть изволила… аккурат в ночь убийства Мещерского.

Архаров подается вперед, ни следа лености не остается на его лице. Ноздри раздуваются.

— Как удачно! — усмехается он.

— Невероятно удачно, — соглашается Лыков.

— Что будете делать дальше, Борис Борисович?

— Как всегда: опрашивать знакомых, друзей, соседей Полозова, изучать биографию, совать его рисованую физиономию под нос дворникам вокруг музея, мастерской, дома Мещерского. Не может такого быть, чтобы никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Найдем.

— Ищите, — Архаров уже переводит взгляд на Бардасова. — Андрей Васильевич, что с кредитными автоматонами?

— Анна Владимировна обнаружила на одном из них ювелирный помел, с которым шлифуют серебро…

Анна слушает сыщиков с искренним любопытством. Кажется, будто у них нелегкая служба — поди разыщи да опроси каждого дворника в округе!

Этим утром мир для нее кристально прозрачен и ясен. Она отлично выспалась, укуталась от всех страданий в плащ некой… Анне кажется, что это злая удовлетворенность. Мама не живет счастливо, бросив семью, — поделом ей. Отец лелеет гордость больше всего, а за дочерью приглядывает издали — что ж, пусть так и будет. Наверняка Архаров докладывает ему, как Анна справляется, ладно. И в полицию ее пристроили, скорее всего, благодаря отцовской протекции — иначе сюда не попасть. А тут под крылом старого знакомца… Ей даже не интересно, что получил Архаров за свои хлопоты, наверняка не прогадал, хорошо.

Кажется, наконец-то все фигуры заняли положенные им места, перестали сыпаться с доски, переворачиваясь и смешиваясь.

Помощь отца, невидимая, но надежная, примиряет Анну с ее местом. Если он считает, что для его дочери годится полицейская служба, — она не станет противиться.

Вряд ли они увидятся снова, но в своем одиночестве отец будет знать, что и у его дочери тоже есть характер.