Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 33

Закончив со снимками, Анна уступает место Озерову и выходит из купе. Медникова она находит на ступеньке вагона — тот сидит, распахнув шинель, и старательно дышит свежим воздухом.

Заметив ее, говорит торопливо:

— Вы не думайте, что я какой-то новичок! Я ведь в воронежском сыске даже к наградам был представлен. Просто вот такого ужаса… — кивает белобрысой головой в сторону купе, — мне прежде видеть не доводилось.

— Так что же, вас Александр Дмитриевич прямо из Воронежа выписал?

— Никак нет, — отвечает он, постепенно возвращая себе уверенность, — после блестящего раскрытия дела о мошенничестве с векселями был переведен в департамент полиции Петербурга. Ну и… стал забрасывать Архарова прошениями о переводе. Он, стало быть, оценил мой системный подход и острый ум, раз предоставил возможность показать себя.

Анна переглядывается над его макушкой с Феофаном, и тот ухмыляется с гордостью человека, который уже давно в прославленном СТО. Она закатывает глаза: мальчишки…

— Юрий Анатольевич, а вы опросите пока свидетелей, — вступает в разговор Феофан с прежде не свойственной ему покровительственностью. — Здесь мы с Анной Владимировной сами разберемся. И обыск чин по чину проведем, и опись составим, чай не впервой.

Обысков Анне прежде совершать не доводилось, и она весьма сомневается, что имеет на это право. Но решает объяснить это позже, без свидетелей.

Новый жизненный девиз — быть осторожной, не совершать ошибок — жмет как тугой корсет, но Анна настроена решительно.

Медников поворачивает к ней голову, смотрит не то чтобы с уважением, но определенно более задумчиво, чем при знакомстве.

— А вы при виде тела не растерялись, — замечает он. — Я-то обмороков ожидал.

Она пожимает плечами:

— На этапе нервные не выживали.

— Простите? — растерянно переспрашивает он.

— Анна Владимировна Аристова, — с расстановкой произносит участковый надзиратель Клочков, — проходила под кличкой «Механик» в известном деле группы Раевского. Месяц назад вернулась с каторги.

Глаза у Медникова становятся просто огромными. Он прерывисто вздыхает.

— Александр Дмитриевич определенно обладает прогрессивными взглядами и умеет подбирать людей, — бормочет он потрясенно. — Надо думать, что с таким опытом за плечами вы крайне полезны для отдела.

— Итить твою, вот времена пошли, — ворчит Клочков. — Прежде-то поднадзорных даже в столицу не пускали, а теперь их к делу пристраивают. А то и верно, пусть обществу послужат, не пропадать же зря талантам. Я, знаете ли, — словоохотливо продолжает он, доставая табак, — из той породы, что свою службу знает, но и на рожон не лезет. А Архаров другого вида — не боится он карьеры лишиться, раз с каторжниками дело имеет. Вы, Анна Владимировна, к сердцу не принимайте, однако известно: преступные наклонности всё равно свое возьмут. Как волка ни корми…

— Вы бы не заговаривались, Христофор Кириллович, — резко обрывает его Феофан.

— Оно и верно, не мое это дело, — охотно соглашается Клочков.

Всё это Анна уже слышала. «Пьяница не может не тянуться к бутылке», — заявил ей Архаров в ту ночь, когда она намеревалась влезть в окошко публичной библиотеки. И еще он заявил, что именно в первые три месяца человек, вернувшийся с каторги, совершает новое преступление и опять отправляется за решетку.

Эта безжалостность совершенно особого рода — безжалостность сыскарей, которые изо дня в день видят только худшие проявления человеческой натуры.

У Анны было время смириться с ярлыком «однажды укравший украдет снова». Более того, она и не питает иллюзий на свой счет — всенепременно украла бы, не окажись под пристальным наблюдением.

И всё же ее отбрасывает назад, в ту ночь, когда ненависть к Архарову едва не утопила ее с головой: «Я вполне допускаю в каждом преступнике индивидуальность. Но что вас всех роднит, так это надежда избежать наказания…»

Анна молча возвращается в купе, садится на диван, глядя на то, как Озеров осматривает тело.

— Я был прав, — сообщает он, — жертва — женщина, облаченная в мужской костюм.

— Наум Матвеевич, отчего в человеке рождаются преступные наклонности? — спрашивает она.

— Я, душа моя, только в анатомии разбираюсь, — говорит он, не удивляясь. — Чужие души для меня потемки. Хотя вот на днях читал исследование о психопатиях. Мол, нравственное помешательство — это когда ум-то цел, а совесть будто спит. Иной характер от рождения кривой, как сучок на дереве.

— Выходит, и надежды никакой нет? — отрешенно спрашивает она. — Что ни делай, всё равно у пропасти стоишь, в любую секунду свалишься?

— А еще я читал про Савву Васильевича, — он выпрямляется, снимает перчатки.

— Про кого?

— Про Морозова, который семьдесят лет назад выкупил себя и семью из крепостных за неподъемные семнадцать тысяч целковых. А теперь его потомки — миллионщики.

Анна невольно смеется:

— И что это значит?

— Что воля даже в неволе — воля, — наставительно заключает он. — А жертва умерла примерно между шестью и десятью часами утра.

— Что логично, — соглашается она. — Женщина проснулась и решила умыться. Но неужели она не кричала, получив столь страшные ожоги?

— Отек гортани наступил практически мгновенно, а цианид довершил дело. Полагаю, всё, что несчастная успела, — это вскрикнуть. Шум колес, утро… не знаю, не знаю, тут надо опрашивать других пассажиров.

Анна кивает, снова выходит из купе и возвращается к меланхолично курящему Клочкову:

— А где у нас проводник?

— Под стражей, вестимо. Проводить вас? — он будто радуется, что может быть полезен.

— Будьте так добры.

Вслед за Клочковым она идет по коридору и входит в соседнее купе, где под бдительным взглядом незнакомого жандарма сидит печальный господин в торжественной железнодорожной форме.

Медников уже здесь, допытывается въедливо:

— Поезд прибывает в Петербург в одиннадцать утра. Разве по регламенту вы не обязаны перед прибытием проверить всех пассажиров и предупредить, чтобы не проспали?

— Так-то оно так, — кивает проводник, — но господин из второго купе строго отчитал меня вчера, когда я сунулся к нему с чаем. И я не решился снова его беспокоить.

— Когда вы обнаружили тело?

— Через полчаса после прибытия, когда начал обходить вагоны.

— Неужели не заметили, что вышли не все пассажиры?

Проводник громко вздыхает:

— Да разве за всеми усмотришь! Баронесса из четвертого купе устроила целый переполох, потому что носильщик уронил клетку с ее скворцом.

Анна едва трогает Медникова за рукав, привлекая к себе внимание. Она не хочет его сбивать, однако ей тоже нужно кое-что узнать.

— Да, Анна Владимировна? — спокойно спрашивает он, не проявляя никакого раздражения.

— Когда вы проверяли купе, а именно — умывальник? — уточняет она у проводника.

— Вчера вечером, перед тем как принять новых пассажиров.

— Откручивали вентили на кране?

— Обязательно. Мы должны лично удостовериться, что вода поступает без перебоев.

— Во втором купе всё было в исправности?

— Именно так.

Анна хмурится: вряд ли убийца прокрался в купе ночью, не мог он все провернуть при спящей пассажирке. Это же как крепко дрыхнуть надо, если у тебя над ухом предохранительный клапан ломают.

— Жертва покидала вагон? — наконец сообразила она. Всё-таки сыщицкое мышление ей пока трудно дается. — Да, точно! Я ведь помню, обычно пассажиры выходят на станции в Твери, чтобы поужинать в буфете при вокзале.

— Да, поезд заправляется там углем и водой, состав стоит сорок пять минут. И пассажир из второго купе изволил выйти наружу вместе с остальными.

— Как долго его не было?

— Вернулся одним из последних.

— Спасибо, — тихо благодарит Анна и кивает Медникову, отступая: — Не буду вас больше отвлекать.

Тело уносят из купе, и Феофан с жандармами Клочкова приступают к обыску. Анна в это не суется, ее задача — осторожно отсоединить умывальник, чтобы подготовить его к отправке в мастерскую. На помощь ей выделили несколько человек из обслуживания поезда, и теперь они безостановочно вздыхают из-за порчи имущества.

— Да ведь он всё равно испорчен кислотой, — сердится она.

— Глядишь бы, и оттерли…

Пройдет всего несколько дней — и в это купе войдут другие люди, понимает она. Ужасающее по своей жестокости убийство — всего лишь досадная заминка в отлаженной работе железной дороги.

— Анна Владимировна, взгляните-ка, — зовет Феофан.

На столике лежат билет из Москвы, револьвер, узкий стилет и пузырек с каким-то порошком.

— Могу поспорить, что это яд.

— Это все вещи убитой? — удивляется Анна. — Ни портмоне, ни документов, ни смены белья?

— Ничего. Наша барышня приехала в Петербург убивать.

— Или она защищалась.

— Защищаться с помощью яда? — сомневается Феофан. — В любом случае пусть индюк решает.

— Пусть, — соглашается Анна. — Я возвращаюсь в мастерскую, мне надо провести экспертизу «Гигиеи».

Феофан зачем-то спешит за ней, провожает до пар-экипажа, тащит фотоматон.

— Ну вы же не носильщик, — она пытается забрать у него ящик. — У каждого тут свои обязанности.

— Анна Владимировна, а пойдемте в субботу в театр? — выпаливает Феофан, намертво вцепившись в лямки.

— Зачем? — не понимает она.

— Ну… для удовольствия, — полыхает ушами он.

Театр, подумать только! Это удовольствие для бездельников из высшего света, а не для тех, кто считает каждую копейку и каждую минуту.

— Извините меня, Феофан, но у меня нет ни времени, ни сил, ни желания так бездарно тратить время, — строго отвечает она, потому что это истинная правда.

Стоит ей вернуться в мастерскую, как Петя тут же одолевает расспросами:

— Семён сказал, что вы с новым сыскарем поехали. И как он? Говорят, уж больно молод и кичлив. Жандармы его с первого взгляда индюком прозвали.

— У нас есть керосиновые лампы? — не слушая его, спрашивает она, начиная собирать инструменты.

— На складе должны быть, — припоминает Голубев. — Вам для чего?

— У меня агрегат с налетом цианидов, — объясняет она. — И мне бы как-то обогреть каретный сарай, а то ведь околею.

— Пар-буржуйка-самоходка, — он тут же бросает свою работу, встает на ноги, — наружка в морозные ночи об нее трется. Я немедленно вас всем обеспечу.

— Спасибо, Виктор Степанович.

— А новый сыскарь-то как? — не унимается Петя. — Откуда Архаров его к нам переманил?

— Из Воронежа.

— Откуда?! — у мальчишки так вытягивается лицо, как будто Медников прибыл прямиком из леса в треухе из сосновых шишек.

В каретном сарае нещадно дует, буржуйка-самоходка жаркая, и Анна как будто на границе между зимой и летом. Света керосиновых ламп не хватает, тряпка на лице мешает, в перчатках работать неудобно. Хорошо хоть не мороз, а так, слякоть.

И всё же она старается аккуратно скрести белый налет со стенок, чтобы отдать потом химикам. Осторожно разбирает «Гигиею», не позволяя себе небрежности. Работу замедляет то, что время от времени приходится выйти на улицу продышаться.

Уже совсем темно, наружные охранники охотно перебрасываются с ней словом-другим, приносят горячего сладкого чая, и Анне приятно, что они принимают ее за свою. Служебные «гробы» снуют-туда сюда, Медников с Феофаном возвращаются совсем поздно. Она наблюдает, как они идут в контору, стоя в тени у забора, и не желает ничего не спрашивать.

Завтра утром, на совещании, крупицы этого преступления начнут складываться в общую картину, и ей надо постараться подробно доложить о том, как же всё случилось.

Жестокость этого убийства подавляет — ведь можно уничтожить человека не так мучительно, не так страшно. Она старается не думать о том, как невыносимо больно было незнакомой женщине, и на фоне ее страданий всё остальное кажется крохотным.

Еще один длинный день, бесконечный день, кажется, будто он длится неделю. На каторге время тянулось иначе — вернее, его не существовало вовсе. А здесь Анна едва успевает вообще понять, что вокруг происходит.

— Кто-кто в теремочке живет? — раздается вдруг голос. — Ба, Анна Владимировна, да ведь ночь-полночь. А я смотрю, свет горит…

— Добрый вечер, Григорий Сергеевич, — не поворачивая головы, говорит она.

— Вас что же, Голубев из мастерской выставил? И что у вас на лице?

— Работаю с деталями, покрытыми цианидом, — поясняет она. — А вы чего так поздно тут бродите?

— Так ведь старость, она, голубушка, такая, — Прохоров поглядывает на разобранный умывальник издалека, — раньше стоя мог заснуть, а теперь и на перине кручусь, как флюгер… И как вам наше новое приобретение?

— Вы о Медникове? — удивляется Анна. — Какая разница, что я о нем думаю? Вы ведь его начальник.

— И как начальник я сегодня этого желторотика бросил сразу на дело, не дав ему даже глазом моргнуть. Не поверите, человек даже чаю не выпил, с коллегами не успел познакомиться.

Разгадывать прохоровские загадки — дело неблагодарное, это она давно поняла. Поэтому Анна даже не пытается строить теории, к чему он клонит.

— Я за свою жизнь натаскал много новичков, — продолжает тот пространно, — сразу вижу, из кого выйдет толк, а кто так, безделушка.

Ее молчание затягивается, и это становится уже невежливо. Но она так устала, что никак не может придумать, как же ей ответить. Складывает инструменты, спина ноет, пальцы мерзнут, а от голода подташнивает.

— Оставьте, я попрошу кого-нибудь убраться, — говорит Прохоров. — Давайте лучше домой вас провожу.

— Проводите, — Анна снимает рабочие перчатки, отходит от уложенной на бочки доски, которая заменяла ей верстак. Стягивает надоевшую тряпку и просит: — Подождите минутку, я только руки помою.

Она выходит из сарая и стучится в сторожку к охраннику. Зевающий Саныч проводит ее в крохотную каморку с умывальником, а потом предлагает сушку.

Анна возвращается к Прохорову, жуя на ходу. Он распахивает перед ней дверь служебного пар-экипажа, и она неуклюже забирается внутрь. Они трогаются немедля, и покачивание убаюкивает.

— Дебошир на Карповке — любовник моей матери, — сонно бормочет она, глаза неумолимо слипаются. — Она ушла в монастырь, и он скандалит под его стенами.

Оказывается, эта история целый день сводила ее с ума, и стоило работе закончиться, а усталости взять свое, как свела окончательно. Откровенничать с Прохоровым опасно, но защита ослабла, и вот вам, пожалуйста.

— Впору оперу писать… — усмехается Прохоров. — Разбитые сердца грешников.

Анна коротко всхлипывает, но тут же спохватывается. Вспоминает утрешний недобрый взгляд:

— Вы на меня злитесь из-за Лыкова?

— Александр Дмитриевич порой принимает сложные решения, которые мне трудно понять, — отвечает Прохоров. — Но я ведь старик и чаще смотрю в прошлое, чем вижу настоящее. Вряд ли вы удивитесь, если я признаюсь, что выступал против вашего назначения.

— Совершенно не удивлюсь, — вяло отзывается она. — Надо думать, вы тоже опасаетесь моих преступных наклонностей?

— Да нет у вас никаких преступных наклонностей, — отрезает он. — Влюбленная барышня, которая назло родителям наломала дров, — таких дурочек пруд пруди. Нет, Анна Владимировна, я опасаюсь иного. Ваше назначение вызвало много переполоха, и стоит вам оступиться, вы утянете вниз и Александра Дмитриевича. Вам сейчас никого не жалко, это бывает после каторги, а я к нашему шефу по-отечески привязан.

— Что же из этого всего следует?

— Коли уж вы намерены на нашей грязной работе сохранить чистые руки, то держите их хотя бы в тепле, — мягко произносит он, наклоняется к ней и кладет на ее колени что-то легкое, почти невесомое.

Она опускает взгляд, с трудом фокусируется. Это нарядные и пушистые варежки.