Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 21

— Леопольд Маркович, мы по делу…

— По делу! Ну, разумеется, по делу, — смеется Фальк, усаживая Анну за стол. — Дуняша, милочка, подайте нашим гостям кофе и принесите лимонов… Анхен, после каторги надо есть много лимонов! Вы, господин сыщик, хоть представляете, с кем связались? Знаете, что эта милая барышня сделала с моим механическим пауком?

— Раздавила каблуком, — предполагает Архаров, непринужденно занимая кресло по правую руку от хозяина дома.

— Разобрала на части! Молоко на губах не обсохло, а уже отвертку из рук не выпускала. И не смотри на меня так грозно, Анхен, я все твои шалости помню.

— Ах, лучше бы забыли, право слово, — с легкой досадой отвечает она, но эта перепалка добрая, детская.

Дородная Дуняша наливает им кофе, приносит, к счастью, не только лимоны, но и пироги с мясом.

Анна бросает на Фалька быстрые взгляды — всё так же кругл, розовощек, весел. Волос стало меньше, а морщин больше. Да вот одышка сильнее, старческие пятна на руках выступили, но чашка в руках не дрожит, а выцветшие синие глаза взирают на мир с молодым озорством.

— А с батюшкой твоим мы уже два года как расплевались, — сообщает он бесхитростно. — Раздражительный стал Вольдемар, желчен. Я, помнится, принес ему свой «щепоскоп», а он раскричался, обвинил меня в бесполезности… Мол, сколько же можно свой талант на пустяки растрачивать. Пхе! Вот он всю жизнь уныл и серьезен, и много счастья это ему принесло?

Тонкий, почти прозрачный кружок лимона такой кислый, что у Анны слезы на глазах выступают. Архаров ловко вклинивается в затишье:

— Мы, собственно, по поводу Никиты Фёдоровича Мещерского…

— Мещерский? Дивная сволочь, — легко подхватывает Фальк. — Неужели сподобился жалобу накатать? И чего ждал целый месяц?

Он хихикает, глядя на то, с каким лицом Анна ест лимон, и придвигает ей розетку с вареньем.

— Жалобу? — мягко уточняет Архаров.

— А я чистосердечно признаюсь: спустил его с лестницы, расквасил морду, о чем совершенно не жалею. Дурной у Мещерского нрав, вороватый.

— Он вас обчистить пытался? — изумляется Анна. — Да полноте, Леопольд Маркович, он же миллионщик, филантроп!

— Душевнобольной человек, — твердо постановляет Фальк. — Углядел у меня одну старинную безделицу и аж затрясся: отдай да продай. И верите, нет, повадился каждый день кругами ходить… Чистый маньяк, хоть в желтый дом сдавай!

— И вы его, стало быть, с лестницы, — с явным пониманием и сочувствием произносит Архаров.

— А что же, думаете, раз старик — то не справлюсь?

— Как же так? — качает головой Анна. — Ведь еще полгода назад вы ставили Мещерскому охранную систему…

— Не напоминайте об этом паноптикуме, — сердится Фальк. — Собрание нелепиц для услады непритязательной публики! Сто раз раскаялся, что ввязался в это дело, да кто же устоит перед такой интересной задачей. Никогда прежде не доводилось изобретать что-то настолько сложное.

— Ваш «Кустос Ридикулус» идеален, — тут Анна не кривит душой. — Кабы не эта глупость с носом…

Тут Фальк аж подпрыгивает, расплескивая чай.

— Какой еще нос? — кричит он. — Кто вам сказал — нос!

— Охранник Жаров поделился.

— Подлец… Никому нельзя верить, — у старика даже губы начинают трястись от обиды. — Ведь сказано ему: тайна! Ведь велено: молчать!

— Он бы, пожалуй, и молчал, — говорит Архаров, — кабы Мещерского не убили позавчера.

— Батюшки… — тут Фальк совсем теряется.

Дуняша ловко протирает стол, приносит новую чашку чая.

— А в газетах сегодня ни слова, — разочарованно бормочет он. — Вот как трубить о том, какой Мещерский щедрый покровитель города, так пожалуйста. А как что-то интересное накропать, так не дождешься. Нет, вы как знаете, а писаки в наше время бесполезны… Что же с ним приключилось?

Анна предусмотрительно молчит, потому что в сыщицких делах не разумеет. Пусть Архаров сам беседу строит.

— Задушили, загримировали, переодели в Ваньку-Каина и поставили в зале «Лики зла» между восковыми фигурами, — подробно объясняет он.

— Как? — у Фалька округляется рот. — Это что же за перформанс такой?

— Если бы бдительный сторож не обратил внимание на следы на полу и не вызвал бы полицию, тело обнаружили бы посетители музея. И тогда газеты соревновались бы в крикливости.

— Ха! Ванька-Каин, да? А я вам что говорил — Мещерский сволочь, вот и допрыгался. Вы, господа сыщики, с ног собьетесь, перебирая желающих отомстить ему за обиду, — Фальк даже не пытается изобразить огорчение.

— Поэтому нам очень важно знать, — просит Анна тихо, — кому вы говорили о том, как отключить на десять минут систему.

— Убийца воспользовался моим носом? — с истинным восторгом восклицает Фальк. — Невероятно! Боже мой, какой пердимонокль! Ах, не смотри на меня так грозно, Анхен. Никому не говорил, конечно же, Мещерский с меня сто расписок содрал, чтобы я молчал об этом фокусе.

— Жаров тоже не признается, — вздыхает Архаров. — Стало быть, сам Мещерский и сболтнул?

— Да что вы! — возражает Фальк энергично. — Он же никому не верил и ни с кем не откровенничал. Всё боялся, что его обворуют и обманут… По себе судил, мерзавец.

— И откуда же наш убийца узнал, как войти в музей?

В столовой воцаряется молчание. Анна, расслабившись, тянет к себе пирожок. Архаров невозмутимо пьет чай. Фальк часто моргает и дергает последние волосы на голове. Понятно, отчего он лысеет.

— Охранник — старый вояка. Велено молчать — будет молчать, — рассуждает он вслух. — Мещерский тоже сам себе не враг. Стало быть, я выхожу самым ненадежным из троицы. Вот так каламбур.

— Каламбур, — повторяет Архаров рассеянно. — Леопольд Маркович, а вы случайно мемуары не пишете? Может, новая прислуга за последние полгода заводилась? Неожиданные знакомства? Красивые барышни?

— Голубчик, да в этом доме вечная кутерьма!.. То студенты, то заказчики, то приятели… А мемуарами не грешу, не дожил пока до старческого слабоумия.

— А рабочие, которые собирали «Кустос Ридикулус»? — спрашивает Анна. — Могли они понять ваш замысел, Леопольд Маркович?

— Исключено! Я нос собственными руками ставил, — Фальк даже светится от гордости. — Дома узел собрал, и редуктор с замыслом, и пружинку аховую, и кулачковый механизм… На месте оставалось лишь приладить да отрегулировать. Ночью ставили, чтобы рабочие не видели. Мещерский-то вертелся рядом, острогубцы подавал. А сторож, стало быть, сторожил. Всей работы на полчасика! Бюст прикрепил, валы сопряг — и готово.

— Откуда же взялась сия идея с носом? — допытывается Анна, потому что глупость какая-то. Все молчали — а преступник проведал. Не бывает такого.

— Придумал, — с неожиданной резкостью отрезает Фальк, и безо всякой причины его настроение портится так резко, что Архаров довольно скоро сворачивает беседу.

Прощание выходит неловким, потому как Леопольд Маркович всё не выпускает Анну из объятий, просит заходить почаще, вручает гостинцы. На сей раз это не механический паук, а корзинка лимонов, томик стихов и… калейдоскоп. Анна смеется, прикладывая его к глазам, и разноцветные узоры кажутся ей самым прекрасным, что она видела за долгие годы.

— Что думаете? — спрашивает Архаров, как только они усаживаются в пар-экипаж.

Анна взирает на корзину и пытается сообразить, почем нынче лимоны. По всему выходит, недешево.

— Что мы будем их есть до Рождества, — отвечает она с улыбкой.

— А про Фалька?

— Про Фалька?.. — Калейдоскоп — детская игрушка, когда-то у нее был такой же. — А Фальк нам врет, Александр Дмитриевич.

Нет никакой вероятности, чтобы Архаров тоже не ощутил ту фальшивую ноту, так что чего юлить?

— В чем же?

— У кого-то он украл свою идею или кому-то ее подарил, да только ведь не признается. Шутка, которая на виду, курьез, анекдот… — она напряженно соображает, но нет, в голове пустота. — Ах, как же это мешает, ничего не знать, что вокруг творится! — жалуется в сердцах. — Может, вышла какая-то публикация, или книга, или еще что-то, вдохновившее Фалька. Понять бы хоть, где искать.

— Как же вы с ума не сошли за восемь лет с таким любопытным умом? — спрашивает Архаров и кажется в эту минуту таким далеким, ушедшим в себя, будто с призраком говорить приходится.

— Думаете, не сошла? — усмехается Анна. — А я вот вовсе не уверена.

Он смотрит тем самым изучающим взглядом, к которому она уже почти привыкла. Архаров никогда не допрашивал ее лично, но она легко может себе представить, как подозреваемым приходится крутиться под таким взглядом.

— Фалька придется вызвать к нам, — он виртуозно холодеет голосом, заранее отметая все споры.

Ей очень не хочется видеть Леопольда Марковича в казенных стенах, не хочется, чтобы чужие циничные сыщики, терзали его вопросами! Но совершено убийство — и будет идти расследование. Тут уж никто церемониться не станет.

— Если бы только он не был таким упрямым, — вздыхает она.

— Анна Владимировна, за любым упрямством всегда скрывается какая-то причина. С чего бы Фальку что-то скрывать? Ну, допустим, он кому-то проболтался. Глупо, но не страшно, Мещерский с него теперь по расписке не взыщет.

Она крутит в руках калейдоскоп и спрашивает себя: как ей защитить человека, от которого всю свою жизнь видела только добро? Фальк не святой, конечно, но покажите святого. Упорствовать и врать в лицо полиции человек его характера и положения будет только в одном случае: если боится потерять доброе имя.

Значит, украл.

— Александр Дмитриевич, — Анна чуть понижает голос, — если про смерть Мещерского до сих пор в газетах ничего нет, то, стало быть, и подробности расследования туда не утекут?

— Я приложу все усилия, чтобы ваш Фальк не пострадал, — серьезно заверяет он. — Если, конечно, сумасброд не в сговоре с убийцей.

Что совершенно невозможно, в этом Анна уверена.

Верить Архарову нельзя. Но Лыков еще хуже.

Анна облизывает губы, решается — в самый последний раз, вдруг всё же удастся уберечь Фалька от допросов, — совсем шепчет:

— Если он использовал чужую идею, то, стало быть, у того, кто уже не может за себя постоять.

За грохотом колес по мостовой Архарову ее наверняка почти не слышно, но он не пытается приблизиться, чтобы разобрать слова. Кто его знает, может, по губам читает.

— Я попрошу Семёна Акимовича составить для вас список… изобретателей?

— Умерших за последние пять лет. Но я ведь могу и ошибаться, Александр Дмитриевич.

Ей мерещится, или тень улыбки касается худого лица?

— Это, Анна Владимировна, не ошибка, это гипотеза.

Знать бы еще, чему он так радуется.

На вечернее совещание набивается столько народа, что в кабинете Архарова становится тесно. Озеров подмигивает Анне издалека. Петя изволит дуться: мало того, что этой новенькой Аристовой, младше его по чину, освободили от службы субботы, так ей еще досталось такое увлекательное убийство! Анна прячется от его оскорбленных взглядов за спиной Прохорова. Докладывает Лыков, из чего легко сделать вывод, что дело у него всё же не отобрали.

— Никита Фёдорович Мещерский — человек с капиталами, но нрава вздорного, скандального. Тщеславие побудило его создать и подарить городу музей диковинок, где чего только не понапихано. Григорию Сергеевичу удалось восстановить день убийства. Днем Мещерский красовался перед газетчиками, с градоначальником ручкался. Вечером приехал домой, пообедал, прочитал доставленную мальчишкой-посыльным записку, отчего пришел в крайне нервическое состояние. Переоделся, но не брился и не одеколонился, настроен был крайне раздражительно — и отправился в неизвестном направлении. Записку, видимо, унес с собой, при обыске ее найти не удалось. Мещерский отбыл из дома в половине девятого вечера и уже не вернулся. Прислуга не хватилась и не удивилась: в привычках хозяина было отбыть в загородное имение, никого не предупредив.

— На чем отбыл? — Архаров не делает никаких пометок, слушает, прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула. Так меломаны наслаждаются любимыми ариями.

— Пешком ушел, — говорит Прохоров. — Мы опрашиваем возниц в районе его дома, но пока безрезультатно.

— Время смерти ориентировочно от девяти вечера до двух ночи, — вступает Озеров. — Но по степени окоченения и охлаждения склоняюсь, что душили его как раз около десяти. Орудие убийства — кожаный ремень шириной ровно пять сантиметров…

— Это сколько? — хмурится какой-то старик с толстой папкой в руках.

— Чуть больше вершка, — поясняет Озеров. — Кожа качественная, но старая, очень гибкая, обмятая. Сзади под затылком смазанное пятно от небольшой пряжки. Это значит, что убийцей мог быть не только молодой, высокий и сильный. Ремень — орудие удачное, дает большое преимущество. Задушить щуплого Мещерского мог и не очень крепкий человек, если застал жертву врасплох.

— Например, старик, — акцентирует Лыков.

Черт бы его побрал. Все-таки стелет к Фальку.

— Тело было прикреплено к железному штырю армейскими ремнями.

— Это портупейные офицерские ремни времен войны двенадцатого года, — старичок, который спрашивал про сантиметры, с готовностью распахивает папку. — Совершенно вышли из употребления к тридцатым годам. Я бы сказал, что такие ремни часто считаются семейными реликвиями наравне с оружием того времени и наградами. Узнать, кому именно они принадлежали, невозможно.

— Вероятно, один из этих ремней — и есть орудие убийства, — дополняет Озеров.

— Символично, — отмечает Архаров.

— В музейных каталогах ремней нет, — продолжает Лыков. — Стало быть, убийца принес их с собой. Смотрительниц можно исключить из числа причастных к убийству — их реакция на мертвое тело была естественной. Охранник Жаров остается под подозрением. Место убийства нам неизвестно, если Мещерский ушел на встречу пешком, то вероятно, она была назначена где-то недалеко. Но где? В парке, подворотне, на квартире убийцы?

— Дальше.

— Дальше, — слово снова берет старичок. — Костюм Ваньки-Каина, в которую обрядили жертву. По словам смотрительниц, кукла была понаряднее, а тут одежда прямо мужицкая, лапти опять же… Зипун, порты, онучи — всё из домотканого полотна, в наше время надо постараться, чтобы найти. Лапти, что характерно, не новые, а бывалые. Все пошито вручную, неумело, но старательно.

— Дальше.

— Грим дешевый, театральный, но нанесен мастерски, — завершает старичок.

И снова Лыков:

— Вот списки тех, кто работал в особняке, готовя его к открытию: художники, реставраторы, зодчие, столяры, механики, чернорабочие — итого сорок семь человек. Придется найти и опросить каждого. Ну а пока больше всего вопросов вызывает изобретатель Фальк, поскольку именно он месяц назад имел крупную ссору с жертвой и знал, как обойти собственную охранную систему.

— Нелогично, — не открывая глаз, возражает Архаров. — Зачем ему городить такой огород?

— Поди разбери, что в голове у сумасшедших, — упорствует Лыков.

Да. Это сейчас самое главное — понять, что в голове у Фалька.