Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 37

Анна думает: ну зачем. А еще она думает: какая глупость.

Прошлое — это прошлое, напоминает она себе, какая разница, что там было.

Но с настоящим у нее тоже не весело, а с будущим и вовсе туманно. Даже желаний никаких нет, какой же она живой человек после этого.

И всё же она не торопится, сосредоточенно ест, а Архаров молчит тоже: то ли решил, что дал исчерпывающий ответ, то ли ждет наводящих вопросов. Ведет себя как на допросе, досадует она, всё из него надо клещами вытаскивать. Неуместная, ненужная, бесполезная гордость душит, холод не отпускает. Да что же это такое, всяко плохо выходит.

— Никак не получается у меня быть равнодушной, — признает она зло. — Всё кажется, будто я обеими ногами завязла в болоте, а оно держит, не отпускает. Ну что мне, умолять вас поделиться подробностями?

— Избавьте, — быстро отказывается Архаров. — Да нет тут особых подробностей, Анна Владимировна. В ту весну, когда вы ждали суда, отец приезжал в Петербург по каким-то своим делам. И уже понятно было, что ничего хорошего вам не светит, только дорога в один конец… Словом, очень вовремя он пожаловался на станции в Карцевом море, которые некому обслуживать и не на что оснащать. Мол, построили, а толку? Остальное вы знаете по той служебной переписке, которая случайно вам в руки попала.

— Случайно ли?

— Помилуйте, Анна Владимировна, уж смерть вашего шифровальщика я никак не мог предугадать!

Она пьет густой кисель, кислота клюквы оседает на губах. Уговаривает себя: последний шажок. Ты уже так далеко прошла, еще немного осталось.

— Александр Дмитриевич, как так вышло, что вы сговорились с моим отцом?

— Очень просто, — он отчего-то тревожится, болезненно хмурится. — Я приехал к Владимиру Петровичу, изложил свои соображения, сказал, что понадобятся его деньги, его влияние на оснащение станций… Он выслушал молча, не перебивая, а потом пообещал, что всё сделает. Вот так и сговорились.

— Зачем же так утруждаться было, — в сердцах бросает она и понимает, что взяла неверный тон, да свернуть с него не может.

— Кажется, я вам уже говорил…

— Что считали меня другом? Друзьям, Александр Дмитриевич, не лгут.

— Вы ведь что предлагаете мне, Анна Владимировна, — вот теперь он действительно зол, она ощущает это всей кожей, — отказаться от всех своих принципов, от себя самого — ради девицы, которая людей для потехи грабила? Откуда такие требования?

— Я предлагаю вам не лицемерить! — яростно шепчет она. — Не были мы с вами друзьями, Александр Дмитриевич! Преступник и сыскарь под прикрытием, вот и вся история.

— Как всё просто, — Архаров поднимает руки, объявляя поражение.

Анна выдыхает. Цепляет селедку на вилку. Бросает ее на тарелку.

— Вы считаете меня неблагодарной? — спрашивает она, всё еще балансируя между обидой и чем-то другим, без названия.

— Я считаю, что вы очень устали, — меланхолично откликается он.

Она принимает это предложение о передышке, и остаток обеда проходит в обрывках фраз о текущем расследовании и московских нравах.

Анне маетно, она двигается и что-то говорит, а на душе кошки скребут. Наблюдая за тем, как Архаров лично — не зря брат Арсений Дмитриевич осуждает его за неуемность — показывает портрет бородача железнодорожным служащим, она анализирует всё, что они наговорили друг другу в трактире.

Обманывает он ее теперь? Не похоже.

Обманывается сам? Тоже не складывается. Архаров — прагматик, не склонный к сантиментам. Вся его жизнь подчинена службе. Юная Аня стала камешком на мощеной дороге, о который он по неопытности споткнулся. Так старался стать Сашей Басковым, что невольно, немного, сроднился с фальшивой личиной.

Анна разбирается теперь в заблуждениях. Она ведь была совершенно уверена, что Раевский любил ее, — а тот ни капельки.

Какая же заноза и свербит, и царапает?

Она прокручивает и прокручивает в голове сцену за обедом, пока наконец не ловит в глубинах своих запутанных чувств и сомнений тот самый резонатор, который выводит из строя все архаровские аргументы. Ее ломает его непоследовательность. Если он сыскарь — пусть будет им до конца, без этих полутонов, без этого «считал вас другом». Подобные признания хуже откровенной враждебности, потому что они делают ее обиду настоящей, а его роль двусмысленной.

А она так нуждается в простоте. В правилах, которые помогут не ошибиться. В алгоритмах, которые позволят не блуждать в темноте.

Анна может себе признаться: она слишком легко плодит и множит ошибки, чтобы двигаться вперед наощупь. Ей нужен надежный посох.

Арсений Дмитриевич Архаров покупает два билета до Твери первым классом. Соседние купе. Анна крутит в руках прямоугольник картона и готова смеяться над нежданными четырьмя часами незаслуженного комфорта. Что сказал бы дежурный Сёма, а уж что бы сказал Петя!

Она почти боится саму себя, потому что ощущает: все пружины закрутились до предела. Вот-вот лопнут.

Человек Арсения Дмитриевича передает им багаж — сложно не заметить, что куцый архаровский саквояж изрядно разбух. Должно быть, заботливый братец успел напихать гостинцев.

Анна проходит в купе, чтобы с наслаждением остаться наконец одной. Целый день с Архаровым — слишком тяжелое испытание для нервов. Снимает верхнюю одежду, долгие несколько минут внимательно разглядывает «Гигиею», прежде чем умыться. Люди, лица — целая круговерть. Как стекляшки в калейдоскопе, мельтешат узоры.

Она сбрасывает сапоги, ложится на диван, укрывается по уши пальто, сворачивается клубочком. Поезд еще стоит, слышно, как за стеной громкоголосый господин отчитывает то ли ребенка, то ли слугу. На перроне торговки наперебой предлагают горячие пироги. Гудит паровоз.

Вот бы уехать далеко-далеко, да некуда. На севере ей не понравилось, на юге где-то резвится Раевский, а у нее нет даже сил, чтобы пожелать ему провалиться сквозь землю.

Еще один паровозный тоскливый рев — и поезд трогается со станции. Анну укачивает, она наполовину спит, наполовину бодрствует. На границе теней и желтых вспышек заоконных фонарей неуютно.

Даже у двуличного нелогичного Архарова есть семья, которая по нему скучает и его любит. Вон брат Сеня бросился помогать не раздумывая.

Но Архаров и не грабил сейфы, не позорил фамилию, не отбывал каторгу. Всего лишь выбрал уголовный сыск — и, кажется, не жалеет. Семья волнуется за него и не одобряет такой выбор, но наверняка им гордится.

«Неужели тебе всё еще хочется быть любимой, Аня?» — спрашивает она себя. Она гордячка, а отец — упрямец, сказал секретарь Зорин. И никто не делает первого шага. Ожидал ли отец, что Анна постучит в его дом после каторги?.. Был ли оскорблен тем, что она выбрала казенное общежитие?

Чей-то смех нарушает тишину… Да ведь это ее собственный. Приступ истерии, вот что это такое.

Тихий стук. Мерещится?

— Войдите! — не двигаясь, кричит она. Кто угодно, лишь бы не сойти окончательно с ума.

— Анна Владимировна… Простите, — Архарова почти не видно в тенях, черный сюртук сливается с поздним вечером, а фонари остались позади. — Вы не вставайте, я только яблок оставлю, Арсений положил.

Она закрывает глаза, погружаясь в шорохи.

— Александр Дмитриевич, а как зовут других ваших братьев и сестер?

— Андрей, Антон, Арина, Аглая.

— Все на «а»?

— Мама часто шутит, что отцу некогда было пролистать букварь дальше первой страницы.

— Вы какой по порядку?

— Третий.

— Серединчатый…

Он тихо смеется.

Не уходит, она чувствует его присутствие с закрытыми глазами, слышит в стуке колес.

— Александр Дмитриевич, а если бы к вам приплыла золотая рыбка? — спрашивает всё так же мирно.

— Я бы не стал бросать невод, Анна Владимировна.

— Отчего же такая аскеза?

— Потому что мое желание бессмысленно.

— И чего вы желаете?

— Вас.

Анна молчит, ждет, когда настойчивая ненависть толкнется в сердце. Но нет, одна пустота.

— Юная смешная Анечка, которая мечтала изменить мир, произвела на вас столь глубокое впечатление? — слабо удивляется она, совершенно не понимая его трудной, недоступной для нее логики.

— Юная смешная Анечка? Поверьте мне, я никогда не был с ней знаком. Передо мной была безудержно влюбленная в афериста барышня, которая не казалась мне привлекательной…

Пружины лопаются. Анна резко садится, сбрасывает пальто — оно ни с того ни с сего стало весить тонну.

— Как же вы мне надоели! — срывающимся голосом набрасывается она на темный силуэт посреди купе. — То я вам друг, то преступница, то поднадзорная, то механик, то непривлекательная барышня…

— Это всё вы, — заключает он сокрушенно.

— Александр Дмитриевич, голубчик, — губы сводит ядом, — ну признайтесь, что получаете какое-то извращенное удовольствие, уничтожая меня снова и снова. За что вы меня так ненавидите? За то, что вас чуть со службы не выгнали восемь лет назад? За то, что вам стало жаль меня на суде?

— Той Ани, которую легко было жалеть, больше нет, — силуэт неподвижен, голос безлик.

Она очумело мотает головой, снова ложится и натягивает пальто на голову.

Поезд раскачивается из стороны в сторону, разгоняется, упрямо несется в ночь.

Анна раскачивается и несется тоже, и убеждает себя, что всё это дурной сон.

В Тверь они приезжают в половине десятого вечера. Анна никак не может окончательно проснуться, покорно выходит вслед за Архаровым на станцию, которую хорошо помнит с детства. Здесь они с мамой всегда покупали белые тверские пряники — с изображениями не мишек или зайчиков, а гусар.

— Александр Дмитриевич! Александр Дмитриевич! — осанистый господин в железнодорожной форме спешит к ним по перрону.

— Мы знакомы? — удивляется Архаров.

— Так вы тут один в казенном, — отдувается господин. — Я Воробьёв, Степан Сергеевич. Начальник станции. Вам срочная телефонограмма из Петербурга.

— Благодарю.

Махровый крупный снег кружится и танцует, Анна сосредоточенно следит за этим танцем, прислонившись спиной к колонне.

— Степан Сергеевич, нам бы комнаты в пассажирском доме при станции, — просит Архаров, хмуро читая сообщение. — Устроите?

— А то как же! А хотите в гостиницу на Миллионной? Там и бильярд есть, и музыка по вечерам в ресторации…

— Сегодня Анна Владимировна обойдется, пожалуй, без музыки, — вежливо отказывается Архаров без тени улыбки.

Она вздрагивает и торопливо отводит глаза. Голова после короткого беспокойного сна тяжелая, мутная.

— Вы можете идти отдыхать, — говорит ей Архаров, — пока мне механик без надобности.

Она молча кивает и отправляется вслед за человеком, которого ей выделил начальник станции. Комендант пассажирского дома провожает ее в безликую маленькую комнату, где лишь железная кровать да стол с единственным стулом. Анна раздевается медленно, то и дело замирает, спохватывается и замирает снова.

Пахучее мыло — для форсу — выпадает из саквояжа, когда она достает свежую смену белья. В Свечном переулке сейчас Зина, наверное, уже спит — она всегда ложится рано. Голубев еще читает, бродит по дому в халате, вздыхает о своем сыне. Анна кое-как моется в жестяном корыте едва теплой водой и забирается под одеяло, ни о чем больше не думая.

И почти сразу засыпает, обещая себе утром навсегда забыть и этот вечер, и темноту купе, и всё, что там было сказано.

Старые настенные ходики показывают десять, когда Анна открывает глаза. Яркое зимнее солнце заливает чужую крохотную комнатку.

Она несколько минут недоуменно смотрит на стрелки, а потом поспешно вскакивает, наспех одевается.

Волосы топорщатся во все стороны, не желают приглаживаться, пуговицы застегиваются трудно, пальцы торопятся.

Очень хочется есть, но тревога сильнее. Не мог же Архаров просто забыть про нее? Отчего не велел разбудить раньше? Что вообще происходит?

Она спешит вниз, к коменданту, и дородная горничная в белом переднике отдает ей записку. Анна поспешно разворачивает ее: «Отправляемся в Петербург курьерским поездом в полдень. В станционном буфете рекомендуют уху».

— А господин полицейский давно встал? — спрашивает она у горничной.

— Так и не ложился, — отвечает та. — Ну, может, в городе где заночевал.

Анна возвращается к себе, подхватывает саквояж, пальто.

Потом направляется в буфет, где назло самой себе заказывает щи.

То и дело оглядывается по сторонам, надеясь найти увидеть зеленую шинель. Но Архарова не видно. Надо было хоть спросить, что за телефонограмма догнала его в Твери! Однако ей слишком хотелось спать, а еще сильнее — сбежать.

Она мучительно размышляет: позволить себе кружку какао или лучше не транжирить денег понапрасну, но сладкого хочется просто невыносимо, и Анна с болью истинного сквалыги отсчитывает копейки. Пьет и жалеет себя — одну в чужом городе, среди снегов, с видом на жительство и полицейской справкой. Ей не нравится чувствовать себя жалкой, но побороть это не выходит. Покупает пряник для Зины и не знает, чем еще занять время.

Два часа проходят в метаниях: а если с Архаровым что-то случилось? А если он уже покинул Тверь? А если он не успеет?

Почтово-курьерский состав куда короче пассажирского. Паровоз с ревом прилетает к пустому перрону, и долгое мгновение Анна не понимает, что ей делать. Остаться? Объясняться с железнодорожными служащими?

Архаров спешит от станции — темное на белом, с лязгом распахивается дверь одного из вагонов, лысый дядька в почтовой форме тянет руку, и Анна хватается за нее. Подножка неудобная, слишком высокая. Поезд срывается с места, как только Архаров закрывает за собой тяжелую дверь.

— Ух! — говорит он. — Стоянка — одна минута. Еле уговорил вообще нас принять!

— Да уж не извольте гневаться, господин начальник, — лысый разводит руками, — мы для пассажиров не приспособлены.

Вслед за ним они проходят в узкий служебный коридор с деревянными лавками вдоль стен, обитыми потрепанным войлоком. Архаров тут же опускается на одну из них, лысый деликатно устраивается как можно дальше. «Я к вам не лезу, — как будто заявляет он, — и вы меня не трогайте. Все мы тут по службе».

Анна мгновение медлит и тут же злится на себя за нерешительность. Даже если Архаров намеренно испытывает ее на прочность, так что с того? Она с ним тоже никогда не церемонилась.

— Вы совсем не спали? — спрашивает вполне спокойно, усаживаясь напротив и с неприязнью разглядывая тени под его глазами.

— Тут вот ведь какое дело, — бормочет он, — наша жертва не ужинала в Твери.

— Нет? — Анна с трудом возвращается к расследованию, прогоняя из головы всё постороннее. — Но ведь она покидала поезд.

— Так точно, Анна Владимировна.

— И чем же жертва была занята?

— Ни минуты не потратила напрасно. Григорий Сергеевич телефонографировал о том, что на стилете нашли капли крови. Совсем немного, только под микроскопом и обнаружили.

— Кровь на стилете, — Анна снимает платок. — Значит, она использовала не револьвер и не яд.

— Но в поезде других мертвых тел не найдено.

— Подождите, вы хотите сказать, что наша жертва убила кого-то на станции?

— Или?.. — подсказывает Архаров.

— Вы опросили сотрудников буфета и выяснили, что важный господин, замотанный в шарф, к ним не заходил, — медленно говорит она, пытаясь вообразить себя сыщиком.

— Правильно, — соглашается он и замолкает, позволяя ей продолжить.

— У нее было ровно сорок пять минут, — продолжает вслух размышлять Анна. — Значит, это произошло неподалеку.

— Буквально семнадцать минут пешком.

— Семнадцать минут туда, семнадцать минут обратно… и одиннадцать на убийство? Вот это расчет! Кого же зарезала наша жертва?

— Мадам Лили.

— Француженку? Здесь? — удивляется Анна.

Архаров бросает на нее многозначительный взгляд.

— Проститутку? — поправляется она, твердо намеренная не стыдиться подобных вещей. Единственный язык, на котором она намерена и дальше разговаривать с этим человеком, — служебный.

— Берите выше, — усмехается он. — Хозяйку борделя.