Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 05

В тот вечер Раевский закатил одну из своих широко известных на весь Петербург пирушек, отмечая удачное окончание дела «невидимого человечка».

Анна стояла у окна, издалека наблюдая за постоянными гостями: полупьяными поэтами, художниками-бунтарями, хохочущими актрисками, вечными студентами… Это были бездельники, обожающие крамольные речи Раевского, вечно без денег, зато с полными карманами странных идей. Тогда они ей казались невероятно свободными и притягательными, не то что эти скучные промышленники и фабриканты!

От дорогого табака воздух в гостиной сгустился, как туман над Невой, шампанское лилось рекой, где-то хрипел граммофон, но его заглушали смех и звон бокалов. И в центре этого хаоса царил Иван Раевский, душа этого безумия, щедрый хозяин и тайный кукловод. Среди многолюдного веселья он обожал скрываться с Анной в саду, или за портьерами, или в других комнатах, двери куда неизменно оставлял открытыми, где целовал и целовал, как сумасшедший, а она едва не плакала от того, что чувствовала себя самой любимой в мире.

— Опять ты скучаешь в углу, — Софья, которая в кои-то веки не сияла в центре внимания, подошла тихо, поманила Анну за собой в сумрак веранды. — Что за причуда — посещать сборища этого сброда? Будь моя воля — я бы отправилась к Стравинской, там публика приличнее, право слово.

— Зачем же ты тут?

— Дела, Анечка, заботы…

Она небрежно поправила замысловатую прическу, с прищуром разглядывая Раевского через стекло. Потом вдруг заметила устало:

— Вот увидишь, он плохо кончит.

— И охота тебе каркать, — вздрогнула Анна. Она бы ни за что не призналась, что всё чаще задумывалась: какова же конечная цель их деятельности? Заставить инженеров сбавить обороты? Промышленников — реже использовать автоматоны? Сменить правительственный курс? Раевский говорил, что даже одна сломанная железяка — уже победа, но всё выглядело таким незначительным.

— Наш клиент сегодня повесился, — буднично, безо всякого выражения сообщила Софья.

Анна, онемев от ужаса, впилась в перила побелевшими пальцами.

Их целью был фабрикант, получивший от правительства деньги на массовое производство нового механического уборщика. На самом деле внутри бронзового корпуса находился небольшой человечек, исправно подметающий улицы. Это надувательство выяснила Анна, которая присутствовала в составе патентной комиссии, представляя отца. Она не стала указывать на мошенничество прилюдно, но не замедлила сообщить обо всем группе. Сложно было представить, что потешное мошенничество с автоматоном-уборщиком обернется настоящей трагедией.

Они шантажировали клиента уже третий месяц — сначала вытрясли все личные средства, потом фабричные, потом правительственные. И накануне Раевский торжественно объявил, что всё, ничего больше за душой бедолаги не осталось, хорошо бы это отметить, прежде чем браться за новое дело.

И вот он — итог. Урок не поучительный, но смертельный.

— Ты ему сказала? — оглушенно спросила Анна, кивая на Раевского. Тот смеялся, запрокинув голову, а вокруг него восторженно галдели прихлебатели и подпевалы.

Софья помедлила с ответом, будто сомневаясь, а потом отмахнулась:

— Ты думаешь совершенно не о том… Главное, что я сказала Ольге, она приберется. Знаешь, вдруг осталась предсмертная записка или что-то такое…

Анна обессиленно прижалась лбом к ее плечу, сглатывая слезы. А Софья, не терпевшая сантиментов, вдруг крепко обняла ее в ответ и прошептала невнятное: «Ох и дурочка ты, Аня, хоть и гений».

Та «дурочка» снова возвращается к Анне, когда она смотрит на громоздкий деревянный ящик, который ставит перед ней Петя.

— Что это?

— Фотоматон, — он вроде как удивляется вопросу. — Механики делают картинки с мест преступлений, вы не знаете?

Разумеется, не знает. Хуже того, впервые слышит о фотоматонах и понятия не имеет, как ими пользоваться. Спина покрывается холодным потом, как будто отец вот-вот выйдет из рамы портрета, чтобы отчитать ее за нерадивость. Анна растерянно принимает ящик — тяжелый, — вешает себе на плечо.

Прохоров, уже в грязно-сером потрепанном макинтоше, заглядывает в мастерскую.

— Анна Владимировна! — нетерпеливо и даже раздраженно торопит он. Она рефлекторно спешит на этот оклик, чуть перекашиваясь на правый бок из-за веса фотоматона. Узкими служебными коридорами они выходят в небольшой дворик, где сгрудились облезлые патрульные экипажи. На улице пасмурно, ветрено, дождь моросит ледяным туманом.

— Вам ведь уже доводилось кататься в гробах, правда? — ерничает Прохоров, и Анна снова дергается: почему он без устали напоминает о ее арестантском прошлом? Она не питает иллюзий и не ждет хотя бы рядовой вежливости, но постоянные уколы ранят глубоко и сильно.

Он распахивает облезлую дверь в некий гибрид омнибуса и старинной тюремной кареты. Угловатый приземистый короб на колесах и формой, и цветом (темно-красный, но из-за старости кажется ржавым) напоминает гроб, вот откуда такое название. В сравнении с удобными частными паровиками-экипажами это сооружение кажется их уродливым братом-сифилитиком, рожденным в недрах министерской бюрократии.

Да, именно в такой забранной решетками коробке одной глухой ночью ее привезли сюда для допросов. В последнем деле группы Раевского Анна не участвовала, и ее подняли прямо из постели, под негодующую ругань не верящего ни в какие обвинения отца. Он так долго отрицал, что его дочь может оказаться обычной преступницей, что едва не охрип, заступаясь за нее в высоких кабинетах. Тем сильнее оказалось разочарование.

Требуется настоящее усилие, чтобы заставить себя добровольно забраться внутрь. Ящик фотоматона больно бьет по ногам, когда Анна опирается на покосившуюся металлическую подножку. Внутри знакомо — казенно и неуютно, видимо, все гробы, как и все полицейские, одинаковы.

Впереди, за гнутыми прутьями, — очередной жандарм.

— Куда едем, Григорий Сергеевич? — оборачивается он, окатив Анну недоуменным взглядом.

— На Вязкую, к федорищенскому доходному дому.

— Тю! — жандарм дергает рычаги, отчего гроб содрогается и начинает пыхтеть. Анну мотает вперед, отбрасывает назад, она беспомощно пытается удержать ящик рядом с собой и ухватиться хоть за что-то. Изо всех щелей невыносимо дует, ладно хоть дождь не идет.

— Убили кого? — спрашивает жандарм, когда они тряско и громко трогаются с места.

— Смешнее! — кричит Прохоров в ответ. — Ограбили!

— Что там можно вынести, кроме грязи и тараканов?

— Вот и всем интересно.

Анна наконец находит относительно надежное положение и чувствует каждую рытвину всем телом. А вот Прохоров с какой-то невозможной привычностью откидывается на жесткую спинку, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и прикрывает глаза, будто и вправду в этом тряском аду можно вздремнуть.

Передышка радует, хотя неизбежность и скручивает желудок спазмами. Как признаться, что ты чего-то не знаешь и не умеешь?

Гроб останавливается так резко, что Анну едва не сбрасывает с сиденья, фотоматон скользит, ремень натягивается и дергает плечо. Кажется, в синяках недостатка не будет, но сейчас ей не до того.

Она неохотно идет за полицейскими к дешевому доходному дому на Вязкой, поднимается по узкой лестнице и оказывается в крохотной квартирке, из окна которой можно легко шагнуть на крышу. Квартирка совсем крохотная, скудно меблированная и пахнет бедностью на грани нищеты.

Похожий на ощипанного воробья студент представляется Егором Быковым. Он потерянно сидит на табурете, свесив стриженую голову. Вокруг царит идеальный порядок. Анна оглядывает полки с книгами, чертежи на обшарпанном столе и понимает, что попала в гости к коллеге-механику.

— Ну-с, сударь, — Прохоров по-свойски устраивается на узкой кровати, потому что сидеть в комнате больше негде, — дежурный сообщил, что вы телефонировали прямо в отдел СТО. Газетки почитываем на досуге, а?

— Почитываем, — угрюмо соглашается студент Быков.

— Это про нас большую статью давеча накалякали, — переводит жандарм, обдавая горячим дыханием ухо Анны. Она бы и рада отодвинуться, да некуда, стоит приговоренно и надеется, что про нее все забудут.

— Думаете, раз сейф — так лучшие механики к вам сразу и примчатся? — бурчит Прохоров.

— Да при чем тут сейф, — вспыхивает пострадавший, — дело вовсе не в сейфе!

— Где он, кстати?

Студент кивает на закуток, отгороженный порванной ширмой.

— Анна Владимировна, ваш выход, — командует Прохоров, и она неохотно заглядывает за ширму: крохотная кухонька, а сейф не вмонтирован в стену, как полагается, а стоит прямо под неказистым столом, будто коробка с растопкой.

Безобразие, конечно.

— Что там? — Прохоров явно не собирается лишний раз вставать с места.

Она опускается на колени, чтобы разглядеть получше.

— Это сейф Рыбакова, — отвечает облегченно, уж в этом она точно разбирается. — Модель старая, но в отличном состоянии. Редкая вещица.

— Отчего же редкая?

— Обычные люди опасаются такими пользоваться. После того как вы откроете дверцу, есть ровно две секунды, чтобы нажать кнопку, которая у каждой модели расположена в своем потайном месте. Иначе срабатывает механизм химического уничтожения. В полости между стенками находится порошковая смесь, она воспламеняется, создавая кратковременную, но чрезвычайно высокую температуру. Бумага, ткани, даже некоторые металлы — все превращается в пепел. Драгоценности, конечно, уцелеют, но могут оплавиться.

— Безумие какое-то, — осуждает Прохоров. — Кому нужен сейф-самоубийца?

— Тем, кто хранит нечто более ценное, чем золото. Секреты, — Анна проводит пальцем по внутренним стенкам. — Здесь ничего не горело. Вскрыли аккуратно.

— Ну-с, сударь, — повторяет Прохоров, — и что же у нас украли?

— Барышня права, — горько отвечает студент, — секрет. А вернее — идею!

Анна слушает его, попутно открывая ящик с фотоматоном. Она рада, что может сделать это под ненадежным прикрытием дырявой ширмы, когда никто не сверлит ее взглядами.

— Несколько месяцев назад я познакомился с дамой. Она назвалась Лилей, но это ненастоящее имя. Красивая.

— Красивая не-Лиля, — повторяет Прохоров ехидно. — Другие приметы будут?

Пока студент прилежно описывает кудри и родинки, Анна ошарашенно разглядывает содержимое ящика: медный корпус с черной кожаной гармошкой между двумя частями. С одной стороны — большое стекло в оправе, с другой — матовое стеклышко поменьше. К нему ведет резиновый шланг с грушей. Это еще зачем?

— Лиля заверяла меня, что у нее очень ревнивый муж, и велела никогда, ни за что даже не приближаться к ее дому и не искать с ней встреч. Когда у нее появлялось время, она сама приходила в мою квартиру, и… надо ли продолжать?

— Боже сохрани, — шутливо отвечает Прохоров. — У нас вон Федька еще не женат. Испортите мне сотрудника!

— Григорий Сергеевич! — смущенно тянет жандарм и сам же смеется.

Студенту, кажется, не до веселья. Он продолжает со звенящей злостью:

— Лиля жаловалась, что ее соседи мешают ей спать по ночам, громко включая граммофон. И я пообещал ей сделать некое устройство… которое выводило бы из строя простейшие механизмы. Помню, Лиля тогда недоверчиво рассмеялась и заявила, что пусть мое устройство будет заодно и бонбоньеркой. Она обожает конфеты…

Рядом в ящике лежат стопки тонких алюминиевых листов в черных конвертах. Анна достает один — он холодный и липкий на ощупь, с резким запахом. Пластина тут же покрывается разводами от ее пальцев.

— Глупости, — звучно зевает Прохоров. — Или вы хотите сказать?..

— Я создал резонатор, — торопится со словами Быков. — Вы же понимаете: у любого механизма есть своя резонансная частота, на которой он колеблется с максимальной амплитудой. Это как камертон. Если правильно подобрать частоту и направить на нее сфокусированный акустический импульс, можно вызвать механический резонанс. Пружина не ломается, она просто… перестает быть пружиной. Она начинает вибрировать с такой силой, что не может выполнять свою функцию. Ригель буксует, шестеренка проскальзывает…

— Анна Владимировна! — досадливо зовет ее Прохоров. — Что городит этот грамотей?

Она торопливо убирает от лица склянки с жидкостями — одна пахнет уксусом, другая — нашатыркой, укладывает их обратно в гнезда и выглядывает из-за ширмы, не поднимаясь с колен.

— Проверяли? — спрашивает у студента. — Работает?

— В том-то и дело! — он взволнованно взмахивает руками и добавляет горестно: — Работает.

Они встречаются глазами: два человека, которые прекрасно друг друга понимают.

— Не переживайте, — говорит Анна, — вряд ли ваш резонатор способен наделать много бед. Вот разве что граммофон выведет из строя, музыкальную шкатулку, может, часы.

— То есть вы создали бутоньерку-вредительницу? — Прохоров поднимает взгляд от блокнота, ухмыляется. — Действительно?

Студент покаянно опускает голову.

— И что же не отдали своей Лилечке?

— А она и не Лилечка вовсе, — вскидывается он. — И мужа у нее совсем нету… Актрисулька в задрипанном театре, я туда Верочку водил, а Лилечка на сцене в трико… Тьфу!

— Вот так великая любовь разбилась о трико, — глубокомысленно изрекает Прохоров. — Значит, оставили резонатор себе.

— И прогнал обманщицу! Она ко мне как ни в чем не бывало — шасть! А я ей в лицо — уйди, подлая лгунья!.. Громкая вышла сцена, мы едва Лизу не разбудили.

— Каков пострел, — восхищается вдруг жандарм Федька.

— Сейф-то откуда взяли? Весит поди сто пудов.

— Купил на барахолке. Тридцать целковых отвалил, это с грузчиками.

Прохоров присвистывает. Сумма действительно неподъемная для студента, и вопрос — откуда дровишки — осязаемо повисает в воздухе.

— С первого курса копил, — студент правильно расценивает густое молчание, — на взятку!

Прохоров крякает и прикрывает блокнот рукой, будто у того слишком длинные уши.

— Ну ты думай, что говоришь, — одергивает он.

— Так не я взятки придумал… Думаете, дешево получить направление на самый задрипанный аристовский завод? На кафедре за такое пятьдесят рубликов и сдерут… Да что уж теперь, — и он безнадежно машет рукой.

— Поедешь с нами, — Прохоров встает, — все подробно распишешь — как выглядела твоя бутоньерка…

— Бонбоньерка.

— Всё одно. Что за театр, где барышни выступают в трико. Кто знал, как вскрыть сейф.

— Так никто!

— Да что ты, ни Верочка, ни Лизонька, ни кто там еще у тебя выспаться норовил… Анна Владимировна, вы так и не закончили с фотоматоном?

Она сглатывает и понимает, что тянуть больше некуда.

— Я не умею, — признается отчаянно и словно наяву слышит ледяной голос отца: «Как это прикажешь понимать?»

— Ну разумеется, — Прохоров чешет в затылке. — Вы не умеете, я не умею… Чего сразу не сказали? Я бы Петьку взял.

— Я покажу, — студент срывается с табурета и подлетает к Анне. — Сначала пластину надо макнуть в проявитель…

Она слушает его подробные объяснения с горячей благодарностью. Это так странно: признаться в своем невежестве и не получить в ответ ушат ледяного презрения. Ничего плохого не случается, вместе они щелкают пружинным затвором, наводят объектив на сейф. Кажется, будто за всю свою жизнь Анна не встречала никого отзывчивее студента Быкова, хоть это наверняка неправда.

— А уничтожить резонатор у вас рука не поднялась, да? — спрашивает она, когда жандарм уходит опрашивать соседей, а Прохоров осматривает окна и двери.

— Не поднялась.

— Вы напишите секретарю Аристова, — шепчет Анна, не зная, как иначе выразить переполняющие ее чувства, — только идею, ни в коем случае не прикладывайте чертежи, а то эти промышленники умыкнут все ваши наработки. Кривошеев переулок, дом 13, Зотову лично в руке. Он вас не упустит.

— Да ведь это так, ерунда, — сомневается студент. — Вот если бы я паровики-экипажи мог тормозить…

— То скорее всего, это бы печально закончилось.

— И то верно… Но кому понадобилась эта игрушка? — восклицает он, снова сердясь. — Ведь ни на что серьезное она не способна.

— Люди, — откликается Прохоров философски. — Прут всё, что плохо лежит.

— Да ведь хорошо лежало! — кипятится студент. — Сейф-то надежнее некуда.

— Серийный номер, — говорит Анна. — Ваша Лиля сейф видела?

— Когда скандалить пришла — заходила на кухню за водой. Чтобы в лицо мне плеснуть, — с некоторой даже гордостью вспоминает любвеобильный гений.

— Григорий Сергеевич, когда мы работали с такими сейфами, то у нас на рыбаковском заводике был прикормленный человек, который передавал расположение кнопки на конкретной модели, — объясняет она. — Ну а вскрыть замок не так уж и сложно. У меня бы на это ушло не больше семи минут.

— А? — студент подпрыгивает, оглядывается на нее в изумлении.

— Я же говорил — ценный специалист, — удовлетворенно констатирует Прохоров.