Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 25

После совещания Архаров просит Прохорова и Анну остаться еще ненадолго. Лыкову это явно не нравится:

— Александр Дмитриевич, не вздумайте разбивать нашу команду неудачников, — с тревожной шутливостью требует он, останавливаясь в дверях.

Архаров усмехается.

— Вот положите мне на стол раскрытое дело Мещерского — тогда и получите Анну Владимировну обратно. А пока — не обессудьте. Механики у нас всегда нарасхват.

Этот разговор кажется ей забавным, но не более того. Анне нравится равнодушие, которое надежно защищает ее от любых переживаний этим утром, и она лишь надеется, что ее ничто не выбьет из такого приятного состояния.

Петя демонстративно остается сидеть на месте даже после того, как Голубев многозначительно покашливает, указывая глазами на выход.

— Вы что-то хотели, Петр Алексеевич? — спокойно уточняет Архаров, когда за последним сотрудником закрывается дверь.

— Хотел, да, — пылко заверяет его мальчишка. — Если вам нужен хороший механик, то ведь и я пригожусь. К чему Анну Владимировну заваливать делами.

Шеф разглядывает его внимательно, Прохоров ухмыляется и устраивается поудобнее. Ему явно по душе любые проявления человеческой натуры.

— Полагаете, — смиренно уточняет Архаров, — что я несправедливо распределяю обязанности?

«Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на слона,» — мелькает в голове у Анны, но она не может не признать: ее подкупает прямодушие Пети. По крайней мере, можно не опасаться, какой камень он прячет за пазухой — у него что на уме, то и на языке. Она с трудом читает людей, постоянно ошибается в них, и какое облегчение хоть с кем-то не теряться в догадках.

Вот бы все вокруг говорили только одну правду, пусть и скверную, авось ее жизнь иначе бы сложилась.

— Отнюдь, — упрямо лезет на рожон Петя, — я только пекусь о собственной службе, а то ведь кому-то премии, а кому-то — кукиш с маслом.

— Будь по-вашему, Петр Алексеевич, — на лице Архарова ни тени насмешки или недовольства. — Дело, которое я был намерен поручить Анне Владимировне — крайне деликатного свойства. Граф Данилевский обратился ко мне в частном порядке, ему требуется сведущий механик… Его собственный-то так оплошал однажды, что нынче чистит оплывы от тины в Гатчине.

— Как? — переспрашивает Петя, внезапно осипнув. — Тот самый Данилевский, что на балу в Аничковом дворце дал пощечину флигель-адъютанту императора? Говорят… за непристойный комментарий в адрес своей сестры. Говорят… — тут он и вовсе переходит на шепот, — дуэль была замята самим государем.

— Он самый, — безмятежно соглашается Архаров. — Ему нужна экспертиза новейших автоматонов, так что вам предстоит отчитываться Якову Ивановичу лично…

— Мне? Графу Данилевскому?

— И желательно в кратчайшие сроки. И еще желательнее, чтобы заключение вышло толковым, уж больно крутого норова его сиятельство.

Петя замирает, и только его рот приоткрывается. Щеки, еще мгновение назад пылавшие обидой, медленно бледнеют. Он медленно поднимается.

— Премного благодарен за доверие, — выговаривает хрипло, — но, полагаю… столь важное поручение, действительно, лучше выполнить Анне Владимировне. В Гатчине, знаете ли, климат вредный…

И, не глядя ни на кого, он, как сомнамбула, направляется к выходу, задевая плечом косяк двери.

— Петр Алексеевич, — негромко останавливает его Архаров, — и коли вы снова позволите себе досужую болтовню, я переведу вас в околоточного надзирателя… будете у продажных девок желтые билеты проверять.

— Я механик, а не будочник, — вспыхивает Петя.

— Ну так и ведите себя соответственно, — советует ему шеф едва не ласково.

Прохоров держит себя в руках и стойко ждет, пока дверь за мальчишкой закроется.

— Горазд ты, Сашка, хвосты мелкой шпане крутить, — негромко смеется он, наконец.

Анна оторопело моргает: Сашка?

Ну конечно, Прохоров ведь прежде наставлял молодого сыщика Архарова… Неужто до сих пор позволяет себе подобное панибратство?

— Григорий Сергеевич, — с легкой улыбкой тянет Архаров, — а ведь у нас и правда дело занятное. Не потрудитесь ли под маской пройтись? Так сказать, тряхнуть стариной?

Прохоров горделиво подкручивает ус.

— Я, Александр Дмитриевич, всегда готов к любым авантюрам, — заявляет он благодушно.

Анна переводит взгляд с одного сыщика на другого. Что они задумали? Какая экспертиза им надобна?

— Стоит ли говорить, что все дальнейшее — конфиденциально? — задается риторическим вопросом Архаров. — Анна Владимировна, у Данилевского есть некий интерес в одном сомнительном заведении…

— «Элизиуме», поди, — ляпает она, не задумываясь, ловит веселое удивление на лице Прохорова и пожимает плечами.

— Голубушка, милая моя, — задушевно спрашивает он, едва не восхищенно, — неужели вы с Раевским и сей игорный дом грабили? Не помню, чтобы проходило по делу…

— Вовсе нет, — сухо отрезает она. — Однако отец любил практиковать в «Элизиуме» свои математические навыки. Вы читали про теорию вероятности?

Как спокойно она сказала про отца! Как легко перенесла упоминание Раевского. Ничего внутри не дрогнуло, не заболело. Мыслимо ли, чтобы жить было так просто?

— Вас я, надеюсь, — уточняет Архаров, — в «Элизиуме» не помнят?

— Не помнят, — кивает Анна, — мне так бывать не доводилось. А жаль, судя по всему, интересное заведение.

— Вот и наверстаете. Данилевский сетует, что его механические крупье шалят. То шарики у рулетки срываются, то карты слипаются… И главное — никакой логики. Выигрыши и проигрыши как будто случайно мешаются. Автоматоны разобрали, собрали заново — исправные. А в зале — свистопляска. Вот Яков Иванович и попросил ненавязчиво проверить, что у него там происходит.

— Что значит — ненавязчиво? — не понимает Анна.

— Под прикрытием, — поясняет Прохоров.

— Ерунду вы говорите, Григорий Сергеевич, — немедленно вскидывается она, — во мне нет лицедейских талантов в отличие от…

Она сбивается, представляет себе, как эта парочка планировала когда-то другое дело — самый обычный день, самая обычная задача. Прохоров ловко превращал Сашку Архарова в Сашеньку Баскова. Должно быть, придумывал легенду, давал советы…

— Что же это будет? — спрашивает Анна безжизненно.

— Полагаю, Григорий Сергеевич появится в игорном доме в качестве провинциального купчишки, ну а вам, Анна Владимировна, — Архарову все же хватает совести на крохотную заминку, — предстоит стать его спутницей…

— Не подходит, — энергично возражает Прохоров.

— Парик, белила…

Они обсуждают ее, будто куклу. Анне плевать. Она в упор смотрит на старого сыщика, терзаясь догадками: это он посоветовал Саше Баскову втереться в доверие к наивной дурочке Аристовой?

— Никакой парик не поможет превратить Анну Владимировну в дамочку полусвета, — заключает Прохоров. — У нее глаза мертвые.

Тишина так глубока, что слышно, как в коридоре кто-то насвистывает себе под нос.

Архаров стремительно встает, бросив краткое «минуту», вылетает вон, плотно закрыв за собой дверь. Но все равно слышно, как он сурово отчитывает случайного бедолагу. Анна собирает удары своего сердца — и не позволяет себе оскорбиться из-за того, что ее сочли негодной для проститутки. Механические крупье, — внушает она себе, — механические крупье. Вот что интересно на самом деле.

— Вы уж простите, — запоздало извиняется Прохоров. — Но с женами в такие заведения не ходят.

— Я могу быть эксцентричной вдовой, — предлагает она, когда шеф возвращается на место, вновь отстраненный и молчаливый. — Скажем, из Москвы…

— У вас говор столичный, не выйдет из вас провинция, — снова возражает Прохоров.

— Эксцентричная вдова, прибывшая из-за границы…

— Владеете языками?

— Английский, немецкий, голландский.

Прохоров вдруг протяжно вздыхает.

— Этакие таланты — и по этапу, — бормочет он. — Александр Дмитриевич, а вам придется самому сопровождать нашу вдовушку. Не может быть у нее спутника с рязанской мордой, как у меня.

Архаров несколько минут раздумывает, а потом коротко отвечает:

— Да ведь меня половина Петербурга в лицо знает.

— Ничего-ничего, усы наклеим, в банкиры запишем. Кто, как не управляющий, за дамочкой в игорный дом поспешит? А ну как спустит вдовица все капиталы в рулетку? Тут главное обвешать Анну Владимировну цацками покрупнее — все на бриллианты таращиться будут, не на вашу физиономию.

— Анна Владимировна, — Архаров впервые за всю эту беседу смотрит ей в глаза, — отважитесь? Неволить не стану — все же не служебные это хлопоты, а некоторым образом частные.

— Шутите? — она хорошо держится. Прямая спина, ровный голос, онемевшее лицо. — Кто же откажется взглянуть на «Элизиум».

— В таком случае, Григорий Сергеевич, займитесь всем необходимым. Мы должны быть готовы к пятнице.

— О, вы будете, — заверяет их Прохоров, посмеиваясь.

Она спускается вниз, не чувствуя ног. Вот уж чего Анна меньше всего ожидала — так маскарада. Эксцентричная вдовушка в бриллиантах? Белил погуще, парик попышнее… Справится ли? Но отказаться, подобно трусливому Пете, ей кажется куда унизительнее, чем рядиться в чужую шкуру.

Когда-то она просила отца взять ее с собой в «Элизиум» и он, человек довольно широких взглядов, обещал при случае. К азартным играм его отношение было практичным: хорошая разминка для ума.

Но потом Анна познакомилась с Раевским, и ей стало не до игорного дома. Отец, занятый своими заводами, и к ужину-то не всегда возвращался, так что даже не заметил того, что дочь то и дело где-то пропадает. Впрочем, у нее всегда было полно приличных отговорок.

Она входит в мастерскую, изрядно растерянная грядущей затеей. Голубева нет, а Петя с излишней старательностью натирает пробирки.

— Наконец-то наняли машинистку, — поспешно сообщает. — Виктор Степанович как раз обучает ее работать с определителем. Давно пора, а то столько времени впустую…

— Хорошо, — рассеянно соглашается Анна, замечая папку на своем столе: — А это что?

— Так Борис Борисович принес копию дела Мещерского. Выразил надежду, что вас осенит, как прищучить художника Полозова.

— Хорошо, — снова соглашается она, усаживаясь на место. Раскладывает веером светописные снимки из музея, которые сама же и делала.

Петя несколько минут сопит и ерзает, а потом сдается, говорит сбивчиво:

— Анна Владимировна, вы уж не обессудьте, что я на вас Данилевского перекинул. Авось к барышне он милосерднее будет…

— Петя, Петя, — она не знает, плакать ей или смеяться. — Сколько же в вас наивности все еще… Неужели вы и правда думаете, что кто-либо проявит милость к поднадзорной? Я ведь и так балансирую, будто над пропастью. Один неверный шаг — и здравствуй, новая каторга.

— Что вы такое говорите! — ужасается он, и его выразительная физиономия наполняется неверием в такую жестокость.

— В моем положении, милый Петя, — поясняет Анна прямо, — нет ничего завидного, а в прошлом — ничего романтичного.

Он некоторое время раздумывает, шевеля бровями и даже ушами. Потом произносит без прежней уверенности:

— Но ведь вас и на службу приняли в обход всяких правил, и дела достаются одно интереснее другого, да еще Архаров вас к инженеру Мельникову пристроил.

— Пристроил, потому что никак иначе меня к учебе не допустят. Это вы свободны хоть на курсы записаться, хоть даже заново в университет поступить. А меня без полицейской справки даже из библиотеки выставили. Что же касается того, как досталось сие место — полагаю, благодаря последней щедрости моего отца. Простить он меня не простит, но и на произвол судьбы бросить не сумел.

Ее ведь ждали в тот вечер, когда она вернулась в Петербург. Архаров расстарался, перехватил сразу.

И что бы она делала в огромном городе без денег? — вдруг задумывается Анна. — Куда бы пошла? В ночлежку?

В те дни ей казалось, что самое главное вернуться, убраться как можно дальше от Карского моря, а там все как-нибудь образуется. Ее сил не хватало ни для дальнейших планов, ни для страхов. Все, что она ощущала — ненависть и голод.

— Простите.

Анна вздрагивает, услышав голос над ухом. Вспоминает: ах да, Петя.

Он топчется рядом, смущенный, покаянный. И уши полыхают так, что от них как будто свечку зажечь можно.

— Пустое, — отмахивается она и принимается за папку Лыкова уже основательно.

Ровно в шестнадцать часов семнадцать минут Анна стучит в дверь со скучной табличкой «архив».

Старичок Семен Акимович открывает в ту же секунду, будто уже держался за ручку.

— Вы пунктуальны, — не здороваясь, одобряет он. — Ценю. Прошу!

Она торжественно, едва не на цыпочках, входит внутрь.

Пахнет крахмалом, типографской краской, пылью и скипидаром.

По стенам — десятки лакированных деревянных шкафчиков, выстроенных в безупречном порядке. Они напоминают обычные каталожные ящики, однако каждый увенчан сложным устройством из линз, рычагов и щелевых прорезей.

— Вы интересовались архивным регистратором, — голос Семена Акимовича тих, похож на шелест бумаги. — Удивительное изобретение, удивительное! Вся империя как на ладони. Извольте полюбопытствовать — «регистратор-классификатор модели 1887-Б».

Он подводит ее к одному из аппаратов, очень похожему на определитель. Жестом фокусника извлекает из стопки бумаг знакомый бланк — тот самый, что вручил ей Голубев.

— Позвольте, это же…

— Именно. Ваш вид на жительство. Идеальный пример для наглядности, — старичок ловко вставляет листок в латунную прорезь, поворачивает массивный рычаг, и механизм, мягко жужжа, захватывает бумагу. Внутри мелькают вращающиеся диски с цифрами и буквами. Пальцы архивариуса, быстрые и костлявые, выставляют на маленьких циферблатах комбинацию.

— Это шифр вашего личного дела и категория — справка о прописке, — поясняет он.

С четкими щелчками стальная игла пробивает в углу бланка микроскопические отверстия.

— Код принят, — объявляет Семен Акимович через минуту. — Теперь сведения о вашей прописке на Свечном перенесены на основную перфокарту.

Она, не отрываясь, разглядывает агрегат, где по кругу, словно бусы на нитке, двигаются сотни карточек.

Это одновременно пугающе и восхитительно. Как же далеко способен зайти человеческий разум!

Меж тем, старичок извлекает с полки тяжелый том в коленкоровом переплете, прошитый шпагатом.

«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», — с потрясением читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.

Без лишних слов Семен Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.

— Вот и все, — говорит горделиво. — Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.

— Потрясающе, — шершавыми губами механически отзывается Анна. Все ее прошлое, все ошибки, все детали — зашиты в одном толстом томе. — Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?

Это ведь ее собственная биография! Разве она много просит?

— Не положено, — бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. — Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.

— Ну разумеется, — она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.

Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.