Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 07

Анна всегда немного опасалась угрюмой нелюдимой Ольги. Семья Тарасовых — мощных уральских промышленников-староверов — воспринимала перемены, как происки сатаны. Казалось, нетерпимость к механизмам должна была сблизить обеих барышень, но слишком различные им достались характеры. Тем обиднее казалась глубокая связь Раевского и его молчаливой помощницы.

Ольга знала о делах группы больше, чем Анна и Софья, а еще она чаще принимала участие в операциях, о которых остальным даже не сообщали. С Раевским ее не связывали ни дружба, ни даже мимолетная симпатия, это был союз двух людей, которые видели друг в друге исключительно пользу.

— Не капризничай, — отмахивался Иван каждый раз, когда Анна просила доверять ей чуть больше. — Для чего тебе лишние заботы?

Она старалась — действительно старалась — не смешивать все в одну кучу: чувства, обиды, обязанности, мечты и надежды, но не хватало ни выдержки, ни цинизма, ни опыта. Возможно, если бы она провела с Раевским много лет, то научилась бы у него не терять голову от любви, но им достался лишь один короткий год.

Анна помнит тяжелый блеск изумрудного гарнитура, который одним дождливым днем выложила перед ней Ольга. Массивные серьги, колье, кольцо и две броши — одну для корсажа, вторую для прически. Столько цацек сразу вешали на себя только по особым случаям, и понадобилась все ее терпение, чтобы не спросить, откуда этот гарнитур взялся. Явно не из сейфа, о сейфе Анна бы знала, неужели сняли прямо с какой-то дамы?

— Отнеси это вечером в «Старину», — легко попросил Раевский, на всякий случай холодея голосом. Анна знала эти интонации: «будь хорошей девочкой и не задавай вопросов. Помни, что на борьбу нужны деньги».

Она завороженно разглядывала ограненный бриллиантами крупный кабошон и не знала, как рассказать о том, что не хочет идти к скупщику.

Басков — всего лишь шестеренка, с шестеренками не ссорятся, но Анна поссорилась. Нет, давешнее столкновение из-за отношения к механизмам они кое-как залатали, но примерно неделю назад Саша ни с того ни с сего принялся чудить. Он больше не излучал теплое дружелюбие, наоборот стал замкнутым и чужим, хоть и сохранял спокойную вежливость. Однако все равно давал понять: Анне больше не рады в лавке. Напрасно она ломала голову, перебирая их прошлые разговоры — кажется, ничем не обидела Сашу. Отчего же такие перемены? Ну и пусть, не думает же он, что она станет переживать из-за всяких глупостей!

— Может, нам сменить скупщика? — предложила она Раевскому.

— Отчего же?

— Басков не разделяет наших убеждений.

Он рассмеялся, и даже на замкнутом лице Ольги мелькнула усмешка.

— Аня, Анечка, — Раевский потянулся и поцеловал ее в плечо, — какое тебе дело до того, во что верит, скажем, табуретка? Впрочем, если тебе неспокойно, то мы вечером сами наведаемся в «Старину», — и он бросил гарнитур в карман с такой элегантной небрежностью, будто это были дешевые стекляшки.

Раевский верил в чутье — свое или чужое, и никогда не смеялся над предчувствиями.

…Сколько раз она ругала себя потом, что не отправилась сама в проклятую лавку! Ведь именно тем вечером безобидный антиквар Саша Басков предложил простенькое дельце, которое стало крахом группы Раевского.

Анна просыпается от короткого стука, близких шагов, острого ощущения чужого присутствия, пальцы стискивают складной нож часовщика, она распахивает глаза и видит давешнюю тетку, уже без папиросы. Та стоит, подпирая круглым плечом хлипкую конструкцию, заменяющую здесь стены.

— Эй, секция номер шестнадцать, — говорит она, усталая уже с утра, — распишись в ведомости. И сегодня женский день, не забудь.

— Стучаться надо, — Анна резко садится и смотрит на тетку с ужасом. Собственная уязвимость настигает ее со всей очевидностью.

— Надо, — лениво соглашается бесцеремонная визитерша, — я и стучусь.

И она демонстративно клацает костяшками пальцев по доскам.

— Какой еще ведомости? — в голове понемногу проясняется.

— Так уборки на общей кухне.

— Здесь есть кухня?

Ну да, откуда же еще временами прилетать запахам еды? Тетка лишь цыкает согласно.

— А женский день?

— В бане.

— Здесь есть баня?

— Понедельник, среда, пятница, не перепутай. Твоя очередь шваброй махать через неделю, на вот, поставь подпись.

Анна царапает по мятой бумаге коротким карандашом.

— А у вас тут строго, — удивляется она.

— А то, — тетка аккуратно складывает бумажонку за пазуху. — Все чехарда, а в любом деле главней всего гигиена! Я Зина, кстати, нынче буфетчица при архаровцах, а прежде акушеркой была. Так что зови, коли что.

— Коли что — что? — Анна ощущает себя невероятно глупой, потому что никак не разберет, для чего ей буфетчица или акушерка.

— Коли то, — она весело таращит глаза. — Девонька, тебе бы молока попить, чахоточная, что ли?

— Да где же его взять-то, — как назло Анне немедленно до слез хочется молока, но у нее только краюха хлеба, половину из которого придется оставить до обеда.

— Это да, — глубокомысленно кивает Зина, — мы тут все от жалованья до шабашки… Ты куда приписана-то?

— Отдел СТО.

— Двести, — с разбегу впадает в раздражение Зина. — Лыкова обходи по широкой дуге, сволочь он. Прохорову всегда нужно что-то заштопать да сготовить, он бобылем живет, лапы не распускает и платит, как порядочный. К Архарову не лезь: Надька у него чисто волчица, вцепится в глотку тут же. Очень она трясется за свое место.

— Так я в штопке и готовке вообще не сильна, — признается Анна. — Механик.

— А коли механик — так чеши к Потапычу, он надысь жаловался, что у него пар-буржуйка плохо греет.

Если бы Анна еще разбиралась в бытовых агрегатах! Ее учили совсем другому, а оказывается — нужно было проще. Вот бы отец заранее знал, что его дочь начнет мыкаться по казенным углам и чинить чужие буржуйки, может, с младенчества бы сослал в какую-то глушь, чтобы глаза бесполезно не мозолила.

Ну ничего, как-нибудь. Одно за другим, а там, глядишь, и…

И — что? Анна понятия не имеет, как будет жить после того, как освободит Раевского и посадит Архарова. Пока и желаний никаких нет, всё одно мрак да безысходность.

На ступеньках полицейского управления сидит понурый мужичок, свесив голову. Слышит шаги Анны, вскидывается и тут же разочарованно горбится. Она чуть медлит, не решаясь подойти ближе: а ну как бешеный? Выглядит совсем худо, будто из желтого дома сбежал.

— Соловьев, опять ты здесь, — раздается недовольное за спиной, и она поспешно оглядывается на высокого господина в добротном пальто, от которого неуловимо веет сыском, уж кого-кого, а эту братию она в любой толпе теперь узнает. Хищные черты лица малость заплыли от сытой жизни, но взгляд у господина острый, опасный.

— Борис Борисыч, — мужик бросается наперерез, едва не сбив Анну, застрявшую между ними, — так ведь Ленку-то схоронить надо по-людски. Неделю она у вас лежит… А убивца-то, убивца уже поймали?

— Идет следствие, — цедит господин, и Анна проскальзывает между ними, спешит ко входу. — Ты, Соловьев, не мельтеши, понадобишься — вызовут…

Она не хочет ничего знать про Ленку, которая где-то лежит и про то, кем приходится ей этот несчастный. У Анны нет сил на чужое горе, но оно все равно ее догоняет, потому что мужик вдруг тоненько и страшно начинает подвывать, и невыносимо хочется спрятаться от этого душераздирающего звука. Она уже хватается за потертую ручку тяжелой двери, как чужие цепкие пальцы больно хватают ее за локоть.

— Ну а вы куда собрались, голубушка?

Земля накреняется: вот-вот и она снова услышит «с видом на жительство не положено». Будто она повсюду самозванка, ни на что не имеет право. С трудом вспоминает: есть ведь в кармане и другой документ, куда надежнее.

— На службу, — отвечает Анна со злостью, ее первой и удивившей. — Да пустите вы!

— Наше управление все больше напоминает ночлежку, — хмыкает господин, но руки убирает, позволяет Анне потянуть на себя дверь и войти наконец внутрь. Следует за ней по пятам. — Сема, что мы знаем про данную особу?

— Младший механик у Голубева, — скучным голосом докладывает дежурный жандарм. — Второй день трудятся.

— Совсем Степанович сбрендил, как у него сына посадили, — морщится господин и, миновав холл, поднимается на второй этаж. Анна потирает локоть, неприязненно провожая добротное пальто взглядом. Припоминает буфетчицу Зину и ее советы, после чего интересуется у дежурного Семы:

— Лыков?

— Они, — соглашается молодой жандарм.

— Наслышана, — зачем-то сообщает ему Анна и сворачивает в мастерскую.

Петя, то и дело вздыхая, собирает швейную машинку. Голубев хмуро читает отчет Анны по выезду к студенту Егору Быкову, нервно барабанит пальцами по столу.

— Доброе утро, — неуверенно говорит она.

— Чего ж в нем доброго, — ожидаемо отзывается Голубев. — Анна Владимировна, зайдите в архив и посмотрите, как правильно оформляются отчеты. Уж больно ваша писулька смахивает на футуристическую поэму… А сейчас отправляйтесь к сыскарям, у них опять определитель сломался.

Анна молча берет ящик с инструментами и выходит из мастерской. Она понятия не имеет, куда ее спроваживает Голубев, но уточнять нет никаких сил. Писулька! Можно подумать она никогда не писала отчетов на отцовских заводах, какая разница место преступления это или сломанный агрегат в цеху. Главное ведь смысл, а не форма, а в собственном разуме ей сомневаться пока не приходилось.

— Сыскари. Определитель, — говорит она дежурному Семе.

— Второй этаж налево, — отвечает он, не отрывая глаз от окна, ведущего на площадь. Анна чуть-чуть заглядывает туда тоже: несчастный Соловьев так и стоит на улице, как приклеенный.

Она торопливо отводит взгляд, поднимается по лестнице и поворачивает налево. Дверь к сыскарям открыта нараспашку, высокие узкие пыльные окна неохотно пропускают утренний свет. Все пространство заполняют массивные шкафы и три старых стола, заваленные бумагами, заставленные пепельницами и черт знает еще чем. Неприятный Лыков, покачиваясь на стуле, читает свежую газету. Прохоров неспешно чистит апельсин, перед ним исходит паром кружка чая. Незнакомый Анне мужчина лет сорока с пышными, густо седыми усами, вслух читает из потрепанного журнала:

— На Лебяжье опять вскрыли два кредитных автомата, в который раз уже за месяц. В магазине на Садовом умыкнули партию хронометров, чистая работа, без взлома. На Вознесенском инцидент с омнибусом… Барышня, вы к нам?

Анна не сразу понимает, что барышня — это она. Ее внимание приковано к узкому петляющему коридору, за которым находятся каморки для допросов. Сколько раз она прошла этим коридором? Сколько часов там провела?

— А это не барышня, — охотно поясняет Прохоров, — вернее, барышня, но не только. Наш младший механик, Анна Владимировна Аристова, прошу любить и жаловать.

— Андрей Васильевич Бардасов, — неожиданно благожелательно представляется усатый, — титулярный советник.

Она кивает, потом пугается, что этого мало, и осторожно улыбается.

— Меня Григорий Сергеевич прислал, — поясняет, показывая тяжелый ящик с инструментами. — Починить определитель.

— Сюда, — Бардасов толкает спрятанную между шкафами дверь, проводит ее в просторную кладовку, где стоит нечто настолько любопытное, что Анна тут же забывает о всех бедах, очарованная. Это не похоже ни на один механизм, ей известный, это нечто нелепое из чугуна, латуни и черного дерева, будто вдохновленный безумец скрепил вместе части от разных машин. Она узнает массивную станину, похожую на основание печатного станка, увенчанную сложной системой рычагов. Рядом, за стеклянной панелью, мерцают и переливаются десятки шестеренок, напоминая арифмометр, но в гигантском, почти пугающем масштабе. Махина в два человеческих роста, с паутиной тяг и рычагов, кажется застывшим металлическим чудовищем.

— Господи, — Анна влюбленно проводит пальцами по нагретым механическим манипуляторам. — Что это?

— А, не знаете, — Бардасов улыбается с легким молодым азартом. — Новейшее детище нашей науки, самый современный способ борьбы с преступностью. Экспериментальный образец, таких штук пять по всей империи, но я верю, что будущее за механизмами. Сюда заносятся светописные портреты всех взятых под стражу. Как оно работает, не спрашивайте, я в этих перфокартах совсем не силен.

Анна, увлеченная изучением штифтов и луп, рассеянно кивает, ей не терпится разобрать это чудовище, понять, как именно оно устроено. Это ведь инженерный шедевр — бездушный, затратный и невероятно сложный в обслуживании, но шедевр. Как же далеко шагнул этот мир без нее!

— Вот здесь — три точки смазки, про которые явно все время забывают, а главная приводная шестерня не рассчитана на сильные перегрузки, — бормочет она себе под нос.

Значит, все, против чего они с Раевским боролись — развивается и процветает. Никто не подхватил выпавшее знамя, никто не вышел на баррикады. Люди просто приспособились. Собственная жизнь кажется такой смешной, если как следует об этом подумать.

— Вижу, вы знаете, что делать, — одобрительно говорит Бардасов. — Позаботьтесь о нашей любимой игрушке.

И он уходит, оставив ее в блаженном одиночестве. Лучшее время за это утро, за все прошедшие восемь лет — только Анна и то, что она на самом деле понимает и умеет. В сосредоточенности ее работы нет суеты и тревоги, одно успокоение.

И благодать грубо нарушается резким хлопком двери — реальность снова тут как тут, всегда готова к новому нападению.

— Наш-то вернулся от его превосходительства, — интимно шепчет Прохоров, смешно округляя глаза. — Злющий, что сатана, видать здорово ему накрутили хвост. Анна Владимировна, голубушка, пойдемте быстрее.

— Куда? — теряется она.

— Александр Дмитриевич собирает отдел на совещание.

— Мне тоже там полагается быть?.. Но к чему?

Прохоров хватает ее под многострадальный локоть, тянет за собой.

— Понимаю, никому не охота. Надо потерпеть, Анна Владимировна, да не вздумайте огрызаться, хуже будет. Я помню ваш характер, норовистая вы…

— Была, Григорий Сергеевич, была. Нынче я и сама не знаю, какая, — с удивительной откровенностью признается она, пытаясь поспеть за ним. Это все оттого, что Архарова после вчерашнего видеть гадко. Она еще не готова к новой порции унижений, прежние бы с себя смыть.

В кабинете уже все, они с Прохоровым приходят последними. Анна торопливо забивается в самый дальний угол, не поднимает глаз. Можно ли кого-то ненавидеть так сильно, что даже воздуха не хватает?

— Григорий Сергеевич, что у нас? — голос Архарова резок, нетерпелив, и Анна увлеченно начинает воображать, как его только что отчитало начальство и как этот мерзавец потел и краснел на ковре у неведомого превосходительства.

— Новое дело студента Быкова с Вязкой улицы, — рапортует Прохоров. — Да там ерунда какая-то, Александр Дмитриевич. Якобы у него из сейфа украли некое изобретение, способное выводить из строя простейшие механизмы.

— Виктор Степанович, ваше заключение?

— А меня не было на месте преступления, — ехидно информирует Голубев. — Григорию Сергеевичу взбрело в голову взять с собой младшего механика. Вот, извольте взглянуть, что за отчет она начирикала. Какая-то тарабарщина, право слово.

Анна закусывает губу и исподлобья следит, как листы бумаги ложатся на стол. Архаров даже не пытается их прочитать, вместо этого он коротко уточняет:

— Анна Владимировна?

— Все изложено, — скупо отвечает она, оскорбленная сверх всякой меры поведением главного механика. Она же все крайне понятно описала!

— Теперь своими словами, — настаивает Архаров.

— Своими словами, — она поворачивает голову и объясняет исключительно Голубеву, — студент Быков создал компактный акустический резонатор, способный вызывать деструктивные колебания в металлических компонентах механизмов. Прибор действует избирательно, на определенной частоте.

— Или же студент Быков сочинил байку про резонатор, — парирует Голубев. — А на самом деле хранил в сейфе украденные цацки.

— Изъятые чертежи подтверждают, что мыслил он в верном направлении, и резонатор вполне может существовать. И это действительно опасная штуковина.

— Да неужели? Все граммофоны Петербурга в опасности?

И какое ей дело, в конце концов! Опомнившись, Анна пожимает плечами, не желая тратить усилия, чтобы доказать свою правоту. Такого рода изобретения всегда оставляют за собой след, так что рано или поздно этим заносчивым сыскарям придется разбираться с последствиями. В любом случае, к ней это не имеет никакого отношения.

— Что по сейфу?

Голубев с Прохоровым молчат, и тишина тянется и тянется, а тягучий, тяжелый взгляд Архарова прилип к Анне намертво, никак не высвободиться. Мутная злость преданной собакой толкается в грудь. Как же он вчера сказал?… «Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?»

Да в конце-то концов! Если они не желают верить эксперту — пусть поверят преступнику!

— Мы с Раевским подобные фокусы проворачивали, — четко говорит Анна. — Лилечка действовала по классической схеме: заказала прибор, а когда студент взбрыкнул — просто прислала подельников. Сейф Рыбакова вскрывается за семь минут, если знать серийный номер. И поверьте, это работа не дилетантов, а специалистов. Мне ли не узнать почерк коллег.

Кажется, можно услышать, как дышит каждый из мужчин в этой комнате. На подоконнике бьется муха. Прохоров неловко крякает, а Архаров невозмутимо кивает.

— Принято. Григорий Сергеевич, отнеситесь к делу студента со всей серьезностью.

И по тому, как резко сужаются глаза Голубева, Анна запоздала понимает, что только что, своими руками разрушила и без того призрачную надежду на спокойную службу.