Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 32

Они выходят из отделения и не сговариваясь проходят мимо служебного пар-экипажа, направляясь к проспекту. Анна задирает голову — небо низкое, плотное, сизое, будто и не существует никакого солнца, а город накрыт одеялом. Чуть подтаяло, и снег под ногами мокрый, несвежий.

Стоит им свернуть из переулка — и сразу бросаются в глаза монастырские купола, тусклым золотом подпирающие собой небо. Анна идет, не отрывая от них глаз и по-простецки засунув руки в карманы. Надо купить варежки.

— Вы меня простите, Александр Дмитриевич, — говорит она тихо. — Снова я вас впутала в свои семейные драмы. Смею ли я надеяться, что вы найдете способ передать записку? Или в женский монастырь даже вам ходу нет?

— Уж просочусь как-нибудь, — беззаботно отвечает он, а потом, после паузы, добавляет: — Здешняя игуменья, матушка Августа, моя родная тетка.

Это заставляет Анну сбиться с шага. Она неловко оборачивается, оскальзывается, взмахивает руками, удерживая равновесие.

— Что такое? — он смеется. — Думали, я так и родился — в полицейской конторе?

— Я ведь никогда не спрашивала вас о семье, — запоздало понимает она.

— Семья как семья, — пожимает он плечами. — Три брата, две сестры.

— Ну надо же. Вы родились в Петербурге?

— В Москве. Перебрался сюда, когда поступил в Александровский лицей.

— Значит, вы не чижик, — огорчается Анна, а потом соображает: — Бог мой! Стало быть, ваша семья имеет значительные заслуги перед отечеством, раз вас приняли в этот лицей? Вы же после него могли хоть в дипломаты, хоть в адвокаты. Как это вас в сыскари занесло?

Он не выдерживает ее эквилибристики на скользком снегу и предлагает руку. Анна неуверенно кладет ладонь на согнутый локоть и сразу ощущает себя иначе. Будто не из тюремного отделения они вышли, а чинно прогуливаются по Летнему саду.

— Как я вам уже говорил, в юности я был наивен и мечтал о правосудии.

— А теперь?

— И теперь всё еще наивен.

От неожиданности она смеется и осекается, поймав серьезность в серых глазах. Притихает.

Они пересекают Аптекарский мост, и Анна следит за плавающими в темной реке ледяными островками. Голая рука на его локте мерзнет, но она отчего-то не решается ее отнять. После встречи с Ярцевым ей пронзительно грустно, но и спокойно. Как будто она стала чуть-чуть свободнее.

— Куда мы идем? — пугается она, когда монастырские стены приближаются, наползают на них. — Нам ведь на службу пора.

— Вы подождите меня в кондитерской, — Архаров кивает на жизнерадостную вывеску «Булочная и чайная», которая украшает фасад одного из кособоких домов на набережной. — Это недолго.

Она невольно стискивает пальцы:

— Вы хотите отдать записку сейчас?

— А чего тянуть, — он открывает перед ней дверь в запах теплого хлеба, дровяной печи и кофе. Это простое местечко, где греются извозчики, чаевничают мелкие торговцы и ремесленники.

— Александр Дмитриевич, — она удерживает его за рукав, — вы только не вздумайте говорить ей, что я совсем рядом.

— Я просто передам записку, — кивает он.

Анна опускается за стол у окна и тут же поворачивается к реке, не желая смотреть, как Архаров уходит. Он не увидится с ее матерью, убеждает она себя, всё это скоро закончится.

Мысли снова и снова возвращаются к Ярцеву — красивому, влюбленному, несчастному. Кажется, он неплохо устроился в Петербурге, раз просаживает деньги в дорогом игорном доме. Да и одежда на нем не щегольская, но добротная. Не все двери, видимо, закрылись для разжалованного офицера, связавшего свою судьбу с замужней женщиной.

Анна не религиозна, жизнь во грехе не кажется ей ужасающей, но она понимает, как всё устроено в обществе. Решиться на подобный скандал почти невозможно, ведь последствия уничтожат не только твою репутацию и разрушат все связи, но и поставят тебя в положение изгоя.

Подавальщик приносит ей чай и плетеную корзинку с сахарным печеньем в виде звездочек и подковок. Это весьма кстати: ей хочется перебить горечь во рту.

От жадности она хватает печенье двумя руками — в одной ладони подковка, в другой звездочка. Хмурится, разглядывая их.

Анне всегда казалось, что мать обязана жертвовать собой ради ребенка. Но сейчас она спрашивает себя: отчего же ее благополучие важнее материнского? Разве они не равнозначно важны в этом мире?

Значит, мужчины тоже способны любить преданно и верно. Восемь лет! Она ощущает некое родство с Ярцевым — ведь и ей слишком хорошо знакомы такие сильные и безнадежные чувства.

Она кладет звездочку в рот, зажмуривается от удовольствия и некоторое время прислушивается к себе. Ей не больно, по крайней мере не очень больно. Мама ушла — сначала от семьи, потом от Ярцева. Возможно, от бога она тоже уйдет. Анна повзрослела без нее, на днях ей исполнилось двадцать девять. Значит ли это, что теперь они просто две посторонние женщины, каждая из которых множит собственные ошибки? Слепая страсть бывает разрушительной, это Анна познала самостоятельно. Но вот что успокаивает: с ней больше подобной напасти не случится. Прививка — надежнее некуда.

Она ведь не соврала Зотову, когда сказала, что теперь сама себе цербер похлеще закона. Планы на будущее очерчиваются ясно: получить настоящую свободу, сбросить оковы судимости. Значит, предстоит забыть о прошлом, которое так и норовит сбить ее с ног. И пусть Анну никто так сильно не любил, как Ярцев любит маму, и уже не полюбит, — это скорее преимущество. Да и не заслуживает она такой любви.

Анна сама не замечает, как съедает почти всё печенье, когда возвращается Архаров. Она тут же приподнимается, торопясь вернуться в контору, — и без того столько времени потратила на личное, — но он делает ей знак сесть обратно и сам опускается на лавку напротив. Машет подавальщику, требует еще чая — и Анне, и себе.

Она не решается ни о чем спросить, не поднимает на него глаз, бессмысленно разглядывая крошки на дне корзинки.

К счастью, этот человек не любит тянуть.

— Ваша мать в добром здравии, — сообщает он спокойно. — Тетушка заверила, что передаст ей записку немедленно.

— Благодарю вас.

— Если хотите, вам позволят увидеться с ней.

— Не хочу, — торопливо отказывается она. — Это будет слишком мучительно для нас обеих… Вы ненавидели кого-нибудь, Александр Дмитриевич?

— Было дело, — подумав, кивает он. — Одного приказчика, который душил женщин. Мы его целый год ловили, верите ли, спать перестал от ненависти.

— Поймали?

— Поймал.

Анна оценивает услышанное. Ненависть по службе кажется ей довольно удобной, а Архаров — примером того, как можно строить карьеру, не оступаясь. В свое время он сделал правильный выбор, отдалившись от обреченной Анны, и она тоже научится подчиняться логике. Надо просто понять, как всё устроено в его голове.

— А любить вам доводилось?

Архаров качает головой:

— Анна Владимировна, Анна Владимировна. Право слово, вы выставляете меня бездушным и всеведущим злодеем. А ведь я всего лишь обыкновенный человек, со всеми отягчающими… Три года назад я всерьез подумывал жениться.

Он не похож на человека, который легко отступает от задуманного. И пусть Анне сложно представить себе ухаживающего Архарова, но этим утром она получила ошеломительный урок: ты не всегда видишь картину целиком, порой тебе доступны только фрагменты.

— И что же вам помешало? — спрашивает она с исследовательским интересом.

— Времени не хватило. Служба-с.

— Это шутка? — не понимает Анна.

— Увы. Если вы не заметили, юмор не моя стезя.

— Как жаль. Хорошая жена могла смягчить ваш характер, — глядишь, Архаров и не превратился бы в такого закрытого на все пуговицы человека. Впрочем, возможно, его сила в том, что он не позволяет другим влиять на себя.

— А плохая — испортить его окончательно, — хмыкает он.

В мастерской пусто, и Анну это нервирует. Она как будто пропустила что-то важное — у Голубева и Пети, поди, настоящие дела, а у нее лишь глупые трепыхания.

Она проходится по пустому помещению, неохотно возвращается к проклятону. И чего ее понесло его разбирать? Вряд ли ее способностей хватит на значительные улучшения, ведь она не создатель по своей натуре.

Проходит около часа невыносимой тишины, в которой собственные мысли слишком громки, как наконец-то хлопает дверь. Анна стремительно оборачивается, сейчас она рада любому коллеге, но на пороге стоит совершенно незнакомый господин.

Одет франтом, молод, белобрыс, откормлен. Оглядывается с недоумением:

— Барышня, это мастерская?

— Она самая, — отвечает Анна озадаченно. Дежурный не должен пускать посторонних, а этой физиономии она прежде не видела.

— Мне нужен младший механик, — говорит франт, и его пухлая нижняя губа оттопыривается. — Раз уж старший чем-то занят, приходится довольствоваться тем, кто свободен.

— Младший механик Анна Владимировна Аристова к вашим услугам. Что вам угодно?

— Мне угодно выехать на место преступления, — отвечает он высокопарно. — И не с кем!

Вот как. Видимо, это новый сыщик, прибывший на замену Лыкову. Неужели Архаров никого приличнее не нашел?

Анна подавляет раздражение, возвращается к работе. Не с кем так не с кем. Это не звучит прямым приказом, значит, и подчиняться нечему.

— Барышня! — сердится он.

— Анна Владимировна.

— Пусть так. Когда вернется ваше начальство?

— Не могу знать, — казенно отвечает она, научившись этой фразе у жандармов.

Проходит не меньше минуты, прежде чем франт неохотно бурчит:

— Ну, ждать мы тоже не можем. Потрудитесь собраться.

Она откладывает инструменты, надевает пальто, накидывает шаль и подхватывает фотоматон. Смотрит выжидательно. Франт неохотно спрашивает, явно страдая от необходимости лишний раз беседовать с ней:

— Где тут служебные экипажи?

— Следуйте за мной, — вздыхает Анна.

В холле она прямиком идет к дежурному:

— Сёма, мы знаем этого господина?

— Младший сыщик Юрий Анатольевич Медников, — докладывает тот.

— И что же, есть приказ о его назначении?

— Подписан, Анна Владимировна.

— Это, право, смешно, — недовольно комментирует франт.

— Смешно следовать неизвестно куда за тем, кто даже не потрудился представиться, — отрезает Анна. — Сёма, если Феофан свободен, попросите его отправиться на выезд с нами.

Дежурный заглядывает в журнал на столе:

— Свободен. Сейчас отправлю его.

— Спасибо.

С Феофаном ей куда спокойнее — всё же свой человек, от него неприятных сюрпризов ждать не приходится.

Они выходят на задний двор, ждут, когда жандарм присоединится к ним, — он выскакивает буквально через полминуты, улыбается Анне, привычно забирает у нее тяжелый ящик, настороженно кивает новому сыщику.

— Это Юрий Анатольевич, — самостоятельно представляет его она, памятуя об отсутствии манер у франта, — надо полагать, замена Борису Борисовичу.

Слово «замена» Медникову не сильно нравится — губа снова топорщится.

Не скрывая усмешки, Анна забирается в «гроб».

— А вы барышня с характером, — замечает он, устраиваясь напротив. — Не забываетесь ли? Я старше вас по чину.

— Заслуга невелика, здесь все старше меня по чину, — объясняет Анна.

Медников надувается — чисто индюк — и отворачивается к окну. Он не спешит ввести ее в дело, а она не собирается спрашивать. Так или иначе всё станет понятно, когда они приедут.

Пар-экипаж подъезжает к железнодорожному вокзалу, бурливому и многолюдному. Тощий городовой машет им рукой, перенаправляя дальше. Они тащатся медленно, в толкучке гужевых и механических повозок не разогнаться. Останавливаются у запасных путей, где стоит отцепленный от основного состава вагон первого класса.

По насыпи, сцепив руки за спиной, ходит туда-сюда невысокий человек в темно-зеленой форменной шинели.

— Архаровские? — спрашивает он, стоит им выйти из экипажа.

Анна замедляет шаг, позволяя Медникову объясниться. Феофан шепчет ей на ухо, обдавая горячим дыханием:

— Наши ставят, что этот индюк и полугода у нас не задержится.

Она хмыкает тому, что мысленно называла нового сыщика точно также.

— А на меня что ставят? — тихо спрашивает она.

— Лучше вам этого не знать, — смущается он.

— Специальный технический отдел, — меж тем с важностью сообщает Медников. — Где происшествие?

Невысокий человек не двигается.

— Участковый надзиратель четвертого участка Санкт-Петербургского сыскного отделения Христофор Кириллович Клочков! — вопит он с избыточным усердием. — Предъявите документы, сударь мой, я вас знать не знаю!

Медников отшатывается.

— И горласт ты, милейший, — морщится он, однако всё же изволит достать бумаги из кармана. — И что же, ты всех столичных сыщиков в лицо помнишь?

— Только тех, кто зарекомендовал себя, — ворчит Клочков, внимательно изучая бумаги. — Механик где?

Анна неохотно выступает вперед. Служебное удостоверение у нее в кармане, однако оно и не требуется. Сухо представляется.

— Аристова, — прищуривается Клочков. — Ну-ну. Голыми руками ничего не трогайте, там какой-то дрянью всё облито. Озерова вызвали, ждем с минуту на минуту. Прошу за мной.

— Доложите, что случилось, — велит Медников, вырываясь вперед.

— Старший проводник вагона первого класса обнаружил мертвое тело. Жертва — мужчина в дорогом костюме, лицо и шея сожжены, опознать затруднительно. Согласно купленному билету, это некий Иван Иванович Иванов. Да вот, извольте сами полюбоваться.

В вагоне тесно, в купе еще теснее, поэтому Анна терпеливо ждет своей очереди, прислонившись плечом к панелям темного дерева. Однако буквально через несколько мгновений Медников выскакивает из купе, проносится несколько шагов, и его тошнит прямо на дорогой ковер.

— Ишь, — чешет в затылке Клочков, выглядывая.

Анна забирает у Феофана фотоматон и тоже входит внутрь.

Купе как купе, зеркало в золотистой раме, диван с бархатной обивкой, на столике — вчерашняя газета.

Тело лежит на полу, между диваном и умывальником, в неестественной скрюченной позе. На лице и шее кожа вздулась и посинела, местами отсвечивая вишневым.

Анна осторожно обходит тело, ставит ящик на диван и начинает собирать фотоматон.

— Почему вы вызвали именно механика? — спрашивает она, сглатывая едкий ком в горле. Никакого опыта не хватает, чтобы видеть такое без дурноты.

— А вы на раковину взгляните, — советует Клочков.

Она послушно переводит взгляд.

— Умывальник системы «Гигиея», компактный титан на спиртовой горелке, — поясняет он. — Только в этом году внедрили.

Первое, что бросается в глаза, — радужные разводы на медной поверхности бака, а также белый кристаллический налет на раковине и на полу возле. И только потом Анна понимает: носик крана повернут вверх, так, чтобы выстрелить в лицо прямо тому, кто склонится для умывания.

— Интересно, — соглашается она. — Это всё надо в мастерскую, Христофор Кириллович. Посторонитесь, пожалуйста, чтобы я сделала светописные снимки.

Клочков отступает к порогу и тут же в сторону.

— Наум Матвеевич, наконец-то! — восклицает он с явным облегчением. — Хоть кто-то понимающий в своем деле.

Анна улыбается патологоанатому.

— Вы уж потерпите немного, — просит она. — Мне надо закончить.

— Анечка, вы же знаете, на моей службе спешить некуда, — гудит Озеров. — Что у нас тут?

— Кто-то поработал над умывальником, — поясняет она, щелкая затвором. — Изменил направление воды и, думаю, силу напора.

— Паром да кислотой, похоже, в лицо, — задумывается Озеров. — А свежим воздухом вас надо обеспечить прямо сейчас, простите.

Он просачивается мимо нее, с трудом опускает тяжелое купейное окно и впускает внутрь холод, советуя на ходу:

— И вот что, голубушка, вы эту дрянь в мастерскую не тащите, отравитесь еще все дружно. Лучше проводите экспертизу в каретном сарае на заднем дворе управления, там сквозняки солидные. А для надежности еще и тряпку на лицо завяжите. И перчатки, перчатки всенепременно!

— Поняла, Наум Матвеевич, — отзывается она.

Озеров снова протискивается мимо нее, вглядывается в тело.

— А бедра у кавалера женские, запястья тонкие.

— Что ж, наш Иван Иванович — дама? — изумляется Клочков.

— Наш, а не ваш, — скрупулезно поправляет его Анна. — Дайте Юрию Анатольевичу отдышаться, и он заберет дело.

— Какие прыткие у вас в СТО мамзельки, — тянет Клочков с непонятными интонациями. — Одно слово: порода.

Да, никак иначе расшифровать эти слова невозможно. Что же выходит, весь столичный сыск знает, чья именно дочь служит у Архарова?