Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 36

По дороге в частный механический цех они наспех обмениваются информацией.

— Наглости нашей жертве не занимать, — весело сообщает Архаров. — Замотанного в теплый шарф худощавого господина запомнил весь вокзал — уж больно щедро он сыпал намеками, что путешествует инкогнито по личному поручению Лукьяна Михайловича…

— Кого?

— Министра транспортных путей. Железнодорожники приняли господина Иванова за секретного ревизора. Ведет себя чванливо, имя нарочито фальшивое, багажа при себе не имеет, едет первым классом. Это персона непростая, дружно решили они, и на всякий случай решили не докучать повышенным вниманием.

— Значит, багаж унес не убийца…

— Анна Владимировна, — качает он головой. — Ограбить жертву никак невозможно: на момент своей смерти она была в купе одна. Убийца, поди, сошел с поезда еще в Твери или на любой другой станции. Ему вовсе не было необходимости ехать до Петербурга. Ведь существовала немалая вероятность, что наша таинственная дама решила бы умыться перед сном, а не утром. Кто-то что-то услышал бы, поднял бы переполох — к чему рисковать, если можно тихо слинять до суматохи.

Анна слушает его удрученно: не быть ей хорошим сыщиком. Дальше механизмов ничего не видит и не понимает.

— А деньги? — запоздало спохватывается она. — Невозможно путешествовать без денег! Она же выходила поужинать в Твери — расплачивалась чем? Опять же в Петербурге надо где-то жить, что-то есть.

— В Петербурге ее, вероятно всего, ждали или у нее была своя квартира. А вот что произошло в Твери, мы узнаем, как только туда доберемся. Запрос-то, конечно, отправили, но сами видите, ножками быстрее.

— Но зачем? — искренне недоумевает Анна. — Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Зачем ехать без багажа, но с оружием? Она что, в поезде собиралась кого-то убить? Тогда почему не убила?

— Разберемся, — спокойно отвечает Архаров. — А у вас что за умелец?

— Бывший слесарь свешниковского завода, где выпускается «Гигиея». Уволен за пьянство, взялся за ум, открыл свой цех, нынче выпускает запчасти и инструменты.

— Превосходно.

Цех умельца просторный, но это не удивительно, коли он обслуживает надобности железной дороги. Анна с тайным удовольствием смотрит на то, как слаженно работают мастера — литейщики, механики, токари, кузнецы.

Архаров пытает солидного господина в новеньком сюртуке — нарочитый шик человека, который много лет горбатился с инструментами, а теперь выбился в люди. Однако его руки — широкие, с коротко остриженными ногтями, покрытыми въевшимися следами машинного масла и мелкими шрамами, — выдают в нем старого слесаря.

— Частный заказ для «Гигиеи»? Было дело, заходил один голубчик, — охотно рассказывает он, доставая тяжелый гроссбух. — Извольте, господин сыщик.

— А ведь я не успел представиться, — усмехается Архаров.

— Ба! Да будто я людей с первого взгляда не распознаю, — смеется умелец. — У вас же на лице написано: полицейский чин. А говор подсказывает, что столичный.

— А обо мне что скажете? — любопытствует Анна.

— А с вами труднее, уж больно картина противоречива.

— Что же во мне противоречивого?

— Держитесь прямо, сказывается воспитаньице, а в плечах зажатость, будто от холода или спрятаться норовите. Я бы сказал, что барышня, да не в своей тарелке. А вот глаза…

— Неужто мертвые? — не удерживается Анна, и умелец вдруг поспешно отворачивается.

— Так что там с «Гигиеей»? — вмешивается Архаров.

— Так странноватый заказец-то, — с облегчением подхватывает владелец мастерской. — Вот я и запомнил, такое ведь только железнодорожникам надобно, а тут невесть откуда господин…

— Представился как?

— Иван Иванович Иванов.

Невозмутимость слетает с архаровского лица, обнажая искреннее изумление.

— Как? — севшим голосом переспрашивает он.

— Иван Иванович Иванов. Заказ поступил неделю назад, инструменты выданы третьего дня.

— Худощавый господин неопределенного возраста?

— Невысокий крепыш с окладистой бородой.

— Окал или акал?

— Сипел в основном, — ухмыляется умелец. — Но ваш, столичный, блатной масти. Сиделец, ваше благородие, хоть и при параде.

— Вот что, хозяин, — решает Архаров, — поедете с нами. Коли сиделец — значит, отыщем. А вы нам поможете портретик его зарисовать.

— Это запросто, — степенно кивает умелец и вдруг орет громогласно: — Стёпка! Заряжай коляску!

При умельце Анна ни о чем не спрашивает, хотя вопросов у нее пруд пруди. Едут они недалеко и совсем скоро выходят у солидного здания, на котором крупно выведено: Московская судебная палата.

Они поднимаются по широким, тщательно очищенным от снега ступеням с колоннами, в строгом вестибюле шеф сообщает дежурному приставу:

— Александр Архаров к Арсению Дмитриевичу.

— Сей момент, — почтительно откликается пристав и делает знак курьеру. Они ждут недолго, Анна оглядывается по сторонам — здесь все двигаются степенно, важно. Она понимает, почему Архаров не пожелал обратиться за помощью в московский сыск, уж больно неприятно его встретил Иван Фомич. Но откуда уверенность, что в суде им не откажут?

Им не отказывают. Курьер слетает вниз и кивает приставу.

— Добро пожаловать, — тот указывает им на высокую лестницу.

Анна стягивает платок с головы, следует за остальными. Ей неловко в этой блестящей казенщине — и из-за пальто с плеча неизвестной покойницы, и из-за собственного неказистого вида.

На двери, у которой останавливается курьер, табличка: «Член Московской судебной палаты А. Д. Архаров», и у Анны рот сам собой открывается. Умелец невольно сдергивает с головы растрепанный меховой картуз. Архаров уверенно стучится, а потом сразу входит:

— Арсений Дмитриевич, разрешите?

— Входите, Александр Дмитриевич!

Братья обнимаются посреди кабинета и так старательно хлопают друг друга по плечам и спине, будто пыль вытряхивают.

Арсений Дмитриевич могуч, плечист и старше лет этак на десять, щеголяет округлым брюшком, розовыми круглыми щеками и ухоженными бакенбардами. Александр Дмитриевич на его фоне кажется еще более худым и бледным, чем обычно.

— Ты, Сашка, как всегда: свалился снегом на голову, — густым басом ворчит старший брат. — Родители-то знают, что их блудный сын в Москве?

— Не знают, — отвечает Архаров, — я и сам вчера утром не знал, что приеду. Служба, Сеня, служба.

— Вечно одно и то же…

— Позволь тебя познакомить: мой механик Анна Владимировна Аристова, а это свидетель по одному крайне важному делу. Выдай мне опытного портретиста, будь человеком?

Арсений Дмитриевич немедленно раздражается:

— Ну разумеется, просто так ты не мог появиться! Барышня Аристова, прошу вас сюда, на стульчик. А этого так называемого братца с глаз долой, с глаз долой.

Анна неуверенно проходит и усаживается, куда велено. Архаров преспокойно скидывает шинель:

— Сень, только всенепременно такого, который рисунок по системе наваяет.

— Поучи еще меня, — сердится его брат. — За мной, господа.

— Есть! — смеется Архаров, и они выходят, оставив Анну одну. Она тут же стискивает руки на коленях, ей не нравится быть в этом кабинете без присмотра — бывшая поднадзорная как-никак. Мало ли кто и в чем ее обвинит. Поэтому она сохраняет полную неподвижность, мысленно отсчитывая секунды до возвращения хоть кого-то.

Арсений Дмитриевич появляется через двенадцать минут.

— Что же вы в своем Петербурге Сашку голодом морите? — с порога предъявляет он.

— Я не морю, — растерянно отвечает она.

Он садится за свой стол, подпирает подбородок рукой.

— Вернулись, стало быть, Анна Владимировна? — спрашивает мирно.

— Стало быть, вернулась… — бормочет она, не представляя, как себя вести.

— Что же вы в пальто всё еще, чай, у нас топят… Сейчас кофе принесут. Любите кофе?

— Я всё люблю, — она торопливо стягивает одежку с плеч, путается в рукавах, вскакивает, неловко пристраивает пальто поверх сброшенной на кресле шинели Архарова.

— Вернулись, — повторяет он с задумчивой певучестью. — А Сашка вас на службу к себе взял?

— Взял.

— Мне его полицейское рвение поперек горла уже, — неожиданно жалуется Арсений Дмитриевич. — Казалось бы, хочешь служить — служи! Мало ли достойных мест! Так ведь нет, так и тянет его возиться с разным отребьем.

Она взвешивает, не о ней ли это. И приходит к выводу, что всё равно. В этом кабинете такие, как Анна, чужаки. Немного утешает, что и такие, как Архаров, тоже. Сытые и округлые господа предпочитают занятия почище.

— Что же привело вас в Москву?

— Убийство, — коротко объясняет Анна. Ей так сильно хочется покинуть это место, что она совершенно замыкается в себе.

В кабинет входит секретарь с чашками. Осторожно ставит на стол, между бумаг.

— У нас в Москве кофе иначе варят, — рассуждает Арсений Дмитриевич как будто даже благодушно. — У вас на европейский манер, послабее, да со сливками. А у нас крепко, прямолинейно.

Она осторожно берет чашку, стараясь не звякнуть донышком о блюдце. Делает глоток: горько. Хоть бы сахара дали или там пряников. Напоминает себе, что выросла в свете и умеет себя держать.

— Московская прямолинейность известна, — легко соглашается. — Я прежде часто тут бывала, зимы у вас мягче, приятнее.

Секретарь выходит, и Арсений Дмитриевич не спешит продолжать беседу, крутит свою чашку, но не расплескивает ничего. Ловок, хоть и кругл.

Анна как можно незаметнее рассматривает его, стараясь найти знакомые черты, однако тщетно.

Ну надо же, брат. Переживает, поди, за блудного Сашку, который в пронизанной ветрами столице ловит убийц и воров, а мог бы степенную карьеру строить.

— Наверное, ваши родители скучают по Александру Дмитриевичу, — предполагает она учтиво.

— Мама места себе не находит, — признается он. — А отец… у него широкий круг интересов. Он же у нас член совета Императорского русского географического общества. Всё мечтает Арктику покорить.

— Арктику?

Холод станции «Крайняя Северная» заползает под платье, под сорочку. Стелется по спине.

— Был бы наш родитель помоложе, право слово, лично ринулся бы в полярную экспедицию, — смеется Арсений Дмитриевич. — Он уверен, что будущее России за северными морскими путями.

— Как это интересно, должно быть, — едва шевелит она онемевшими губами.

Он кидает на нее быстрый внимательный взгляд и как раз в это мгновение становится похожим на Архарова.

— Ну, выкладывайте, пока Сашка портретиста строит: как он там поживает? — спрашивает он полушутя. — А то ведь и строчки не дождешься, а уж в гости его вовсе не дозваться.

— Арсений Дмитриевич, пощадите, — вымученно улыбается она. — Я ведь всего лишь механик. Младший даже. Откуда мне знать о делах начальства. На службу он ходит исправно, вот и все мои сведения.

— И верно. Простите мою назойливость, Анна Владимировна. Просто…

— Просто вы наслышаны обо мне, — заканчивает она, возвращая чашку на блюдце. — Могу себе представить. И смею вас заверить, что твердо намерена соблюдать благоразумие. В мои планы не входит хоть каким-то образом мешать блестящей карьере Александра Дмитриевича…

— Блестящей карьере? — перебивает он насмешливо. — В уголовном сыске?

— Знаете, кто-то ведь должен и душегубов ловить, — резко говорит она. — Иначе кого бы вы тут судили, Арсений Дмитриевич.

Он хохочет, запрокинув голову:

— Я судья второй год, Анна Владимировна, а до этого прокурором трудился. Но вы, конечно, правы. Кто-то должен и душегубов ловить. Просто мы все волнуемся за Сашку, это сейчас он больше в кабинете сидит, а в прошлые годы всякое случалось. И на нож попадал, и пулю ловил. И всё неймется, примчался убийство расследовать, а сам с голой спиной! Он ведь почему ко мне за помощью обратился? Потому что здешние сыскари территорию блюдут… В общем, вы уж поаккуратнее со своим убийством.

— Обещаю при случае защитить Александра Дмитриевича отверткой и циркулем, — насмешливо козыряет она.

— К пустой голове… — осуждает он и снова смеется.

Как раз в эту минуту в кабинет возвращается Архаров. На мгновение останавливается на пороге, а потом тихо прикрывает за собой дверь:

— Портретист работает, спасибо еще раз, Сеня. Анна Владимировна, это займет несколько часов. Почему бы нам не пообедать пока?

— Вы к родителям собираетесь, Александр Дмитриевич? — сердится Арсений Дмитриевич.

Архаров качает головой:

— Вечерним поездом мы отправляемся в Тверь.

— Саша, ты совсем обнаглел? — повышает голос Арсений Дмитриевич.

— Сеня, у меня убийство, — огрызается Архаров. — Ты лучше вот что: вызови сюда ротмистра Соболева и отдай ему копию портрета. Объясни ему по-свойски, по-московски, что в интересах местного сыска прошерстить свою публику и найти мне этого сидельца. Вторую копию — моему Прохорову в Петербург, срочным судебным курьером. Минутку, я ему только пару слов напишу…

Арсений Дмитриевич резко дергает из стопки чистый лист и протягивает его брату.

— Полюбуйтесь, Анна Владимировна, — скорбно жалуется он. — Послал бог родственничка. Саш, я не твой сыскарь, чтобы ты поручениями сыпал в моем собственном кабинете.

— Не в службу, а в дружбу, Сень, — уже скрипя пером, просит Архаров. — Я тут как петух в чужом курятнике, сам понимаешь. И за багажом нашим пошли, он в «Славянской». Пусть опять на вокзал доставят.

— И за багажом, — вздыхает Арсений Дмитриевич. — Саш, за углом приличный трактир, гуся с яблоками рекомендую. А портретик, когда будет готов, я тебе прям туда отправлю. Тебе же тоже копия, поди, нужна?

— Непременно нужна, — Архаров складывает лист бумаги и отдает брату. — Прохорову лично в руки.

— К утру доставят.

И они снова обнимаются, громко вытряхивая мелкие недовольства друг другом.

В трактире Анна сонно клюет носом, ночь в поезде и беготня по Москве изрядно утомили ее. А общение с архаровским братом выжало последние силы.

Однако, когда половой приносит гуся, она встряхивается и со скрытой усмешкой признаёт: никакие жизненные перипетии не способны лишить ее аппетита.

— Что же у нас получается, Анна Владимировна, — Архаров рисует какие-то стрелочки в записной книжке. — Неделю назад наша жертва, Иванов Иван Иванович, в одиннадцать утра покупает билет до Петербурга. Лично, создавая вокруг себя флер таинственности и важности. Это худощавый мужчина, закутанный в шарф. И в тот же день вечером Иванов Иван Иванович заказывает инструментики. Невысокий крепыш с окладистой бородой. Быстро они план убийства разработали.

— Они?

— Ну судите сами, владелец мастерской заверяет нас, что бородач — сиделец. Очевидно, исполнитель.

— Да не обычный исполнитель, Александр Дмитриевич, — возражает она. — Чтобы в условиях ограниченного времени и опасности быть пойманным модифицировать обычный умывальник в орудие жестокого убийства, надо знать, что делать. Хотя бы собрать и разобрать «Гигиею» предварительно. А я правильно понимаю, что сидельца на железную дорогу не примут? Стало быть, кто-то его готовил.

— Или и вовсе в купе орудовал другой человек, — Архаров захлопывает книжку.

— Александр Дмитриевич, я кое-что спрошу, — Анна не уверена, что действительно готова знать ответ, но холод намертво вцепился в позвоночник, не отпускает. И с этим надо что-то делать. — Возможно, я слишком подозрительна. Возможно, уже во всем вижу какие-то скрытые сюжеты…

Это завораживает — как он из обедающего чиновника превращается в настороженного сыщика. Кажется, даже складки на сюртуке разглаживаются сами по себе.

— Анна Владимировна, да что с вами?

— Ваш отец… член географического совета, большой знаток Арктики… имеет ли он хоть какое-то отношение к моей каторге?

— Хоть какое-то имеет, — сдержанно подтверждает он.