Неисправная Анна. Книга 1 (СИ)

Глава 38

Скорый курьерско-почтовый поезд — громкий, лязгающий, неудобный. Из щелей немилосердно дует, пахнет пылью и железом.

Анна взволнована новым поворотом дела, ей обидно, что за ночь Архаров что-то разузнал, а она только спала, и хочется хоть немного наверстать упущенное.

— Но как?.. — она понимает, что ему тоже нужен отдых и обещает себе перестать терзать его вопросами, вот только еще немного. — Как вы выяснили про мадам Лили?

— Поднял с постели тверского полицмейстера. Здесь не так много убийств случается, а у нас было точное время. Вот что произошло: тем вечером в заведение пришел закутанный в шарф господин и заявил, что он прибыл по поручению Розы. Хозяйка приняла его в своем кабинете незамедлительно, господин провел там не более пяти минут, после чего преспокойно ушел, не скрываясь. До утра мадам Лили никто не беспокоил, барышни были только рады тому, что их оставили в покое. Характер у убитой был препоганейший. Ну а обнаружила тело горничная, пришедшая прибраться.

— Как можно зарезать человека насмерть стилетом — тихо, быстро и не забрызгавшись кровью? — задумывается Анна.

— И мне стало любопытно, — одобрительно подхватывает Архаров. — Поэтому мы с полицмейстером подняли с постели патологоанатома.

— Александр Дмитриевич, вы весь город перебудили?

— А они, между прочим, только рады были, я им убийство раскрыл, — вздыхает он. — Это у нас всё только запуталось, а у них — распуталось. Наша жертва убила мадемуазель Лили одним точным ударом в затылочную ямку. Хозяйка сидела за своим столом, гостья стояла. Что это значит, Анна Владимировна?

— Что она знала, как и куда бить?

— И это тоже. И еще: что хозяйка пустила гостью за спину, а значит — не ожидала нападения.

— А вы узнали, кто такая эта Роза? — спрашивает Анна.

— Сразу после морга я отправился в бордель, где, к счастью, никто не спал, — невозмутимо продолжает Архаров. — И вот что смею вам доложить: никогда не видел, чтобы продажные девки так складно держали оборону. Никто ничего не видел, не слышал, не знает. Но вот один старый завсегдатай заверил меня, что никакой Розы в этом заведении отродясь не водилось.

— Может, это шифр такой? — предлагает она. Всего-то и нужно было, что как следует выспаться, и азарт пополам с воображением разыгрывается вовсю. — Александр Дмитриевич, Тверь — это очень удобный город для всяких шпионских дел. Бордель в семнадцати минутах пешего хода от станции, ты приходишь, говоришь, что от Розы, оставляешь посылочку или сообщение, а другой пассажир забирает…

Он смеется — тихо и мягко, почти неслышно в грохоте и лязге, и Анне становится жаль, что поезд украл у нее этот смех.

— И всё же… — его скулы тут же сводит от сдерживаемого зевка, — из борделя я отправился прямиком к священнику. Но меня оправдывает то, что уже наступило утро и батюшка изволил бодрствовать.

Анна пытается понять причины для такого визита и не может:

— Вы вдруг решили покаяться?

— Чтобы хорошенько покаяться, надо как следует нагрешить, — глаза у него совсем слипаются, и она тут же заверяет себя, что больше не задаст ни одного вопроса. Пусть человек спит себе, до Петербурга всё одно спешить некуда. Однако Архаров мужественно продолжает: — А я, как вы верно заметили, в аскезе… Но вот вопрос: кто по грешникам самый главный?

— Вы отправились к священнику, чтобы расспросить его о мадам Лили? — не верит своим ушам Анна, тут же забывая о своих добрых намерениях отстать от Архарова.

— И вот что интересно, — он укладывается головой на саквояж, вытягивает на лавке ноги, укрывается шинелью и окончательно закрывает глаза, — Розами в этом богоспасаемом городе называют девочек-младенцев, которых подкидывают к порогу церкви… Итого священник припомнил семь подкидышей, которым ныне исполнилось от семи до двадцати семи лет.

— В том смысле, что барышни мадам Лили свой приплод на паперть сносят?..

— И вот мы до обеда пытались вспомнить судьбу каждой Розы…

— Вспомнили?

Архаров не отвечает, дышит тихо и ровно, только ресницы дрожат. Анна разглядывает его внимательно, но нет такой отвертки, которая помогла бы разобрать сию диковинку на детали и изучить каждый винтик. Ясно одно: что-то сбоит внутри человека, что-то вызывает непримиримые противоречия.

Анна бездумно отворачивается к окну, там летят березы, тянутся заснеженные бескрайние поля — не различишь, где заканчивается земля и начинается затянутое облаками небо. Зима.

Падшие женщины, называющие своих дочерей Розами… а мальчиков как именовали?

Возможно, что и мадам Лили когда-то отнесла спеленутый живой сверток к церкви… Понятно, почему девицы хором молчали: каждая защищала свое.

Анна вдруг с ужасом вспоминает, как сама была близка к этой пропасти, — тогда, после возвращения с каторги, ей всё равно было, в какую яму падать. Сейчас та Анна не кажется ей даже человеком — загнанным зверем, потерявшим разум и готовым наброситься на каждого, кто подойдет близко…

Она и теперь не совсем настоящий человек — желаний никаких, глаза мертвые, но всё же, всё же…

Всё же к ней вернулось хоть какое-то достоинство. Младший механик отдела СТО — звучит куда лучше, чем продажная девка, верно?

Младенцы-подкидыши, сожженная «Анна Каренина», коленопреклоненный Ярцев, золотые купола монастыря на Карповке — всё сливается в одно, и колокольным набатом гремит оглушительное «вас».

Отмахиваясь от этого набата, Анна достает из саквояжа карандаш, записную книжку, выводит небрежно из-за тряски:

1. Тело не опознать. Женщина в мужской одежде, от 25 до 30 лет, не девица, не рожавшая. Мозоли, мускулатура. Яд, стилет, револьвер.

2. На вокзале в Москве жертва вела себя нагло.

3. Иванов номер два заказал и забрал специфические ключи для «Гигиеи».

4. В Твери жертва дошла пешком до борделя, использовала имя Роза, умело заколола мадам Лили. Потом вернулась в свое купе и поехала дальше.

5. Пока жертва убивала в борделе, кто-то подготовил ее убийство в купе.

6. Розы — ненужные младенцы.

7. Иванов номер два — сиделец из Петербурга. Откуда он знал, как превратить умывальник в орудие убийства?

8. Чего добивается Архаров?

Последний пункт она зачеркивает с такой силой, что продирает бумагу до дыр.

Анне скучно, и она пересаживается к почтовому служащему, предлагает сыграть в карты, коли они у него есть.

Он долго рыщет в ящиках, а потом с торжественным восклицанием извлекает старую, потертую колоду.

— В «очко», барышня? — предлагает застенчиво. — Уж в другое я не умею.

— А давайте, — охотно соглашается она.

— Тут ведь какое дело, — объясняет он торопливо, не слишком умело банкуя, — раньше я сортировщиком трудился, там с охранкой в одном прицепе катишься, всё веселее. А теперь, ишь, старший почтовый чиновник! — толстый палец взмывает вверх, и Анна превосходно может видеть чужие карты. — Изволь в улучшенном вагоне мыкаться… Вот и тоска берет: туда один, сюда один, одичаешь совсем.

— Не бывает, стало быть, у вас пассажиров? — сочувствует ему Анна.

— Таких залетных, как вы? Покамест не водилось. Да мы и вовсе в Твери не собирались останавливаться, это ваш полицейский начальник договорился…

— Обычно мимо пролетаете?

— По-разному. Если есть груз, то и останавливаемся. Мы же не пассажирский состав. К нам только зайцы иногда прилипают, — он торжественно выкладывает бубновую семерку и трефового валета.

— Семнадцать, — машинально считает она, спрашивает рассеянно: — Какие зайцы?

— Так знамо какие. Ушлые. Билеты-то нынче кусаются, а прицепиться к курьерскому — мило дело. Прячешься среди посылок и ушами прядаешь.

— Так холодно же, поди? Грузовые вагоны ведь не отапливаются?..

Анна выкладывает даму и туза, после чего подвигает к себе банк: двадцать копеек. Почтовый служащий смотрит на это с легкой печалью, потом достает из кармана еще гривенник.

— Не отапливаются, — кивает он, сдавая карты. — Да ведь и у нас не Сибирь. Это на северах околеешь, пока по мерзлоте за сотни верст доберешься куда, а тут закутаешься потеплее и как-нибудь ночь перебьешься.

— А вы и на севере служили или так, наслышаны?

— Где я только в молодости не служил, — угрюмо говорит он. — Как я этих каторжан лютых ненавижу, не люди — зверье! Бешеные они. Стоит волю почуять — глотки готовы рвать. А здесь зайцы тихие, драпают быстро… Поймаешь кого, сразу ныть начинают, мол, пощади, барин, всё с голодухи токмо…

Разговор о «каторжанах лютых» вызывает у Анны усмешку, которую она торопливо гасит. Знал бы бедный почтовый чиновник, с кем в карты режется.

— Экая докука с самозваными пассажирами, — торопливо говорит она, уводя разговор в сторону. — Вы их куда? В жандармерию?

— Когда туда, а когда и жалость возьмет… Тогда подзатыльником да наставлением обходишься.

Рука Анны замирает, и она придерживает валета. Говорливый дяденька вдруг кажется ей симпатичным, обыгрывать его исчезает охота.

— Ну надо же, — искренне дивится она. — Значит, жалко бывает горемык? Не вытравил из вас север всё доброе?

— А что ж, — пугливо волнуется он, — это вам в полиции всё по строгости положено, а мы почтовые, можем кое на что глаза-то прикрыть. И ладно, если морда бандитская, а бывает и шпана бесприютная… И без того с ними жизнь неласкова, так что ж их к жандармам волочь? Правда, однажды я вытащил из ящика одну девицу…

— Девицу? — поражается Анна. — Как же она с юбками в ящик втиснулась?.. Ваша взятка.

— А так и втиснулась, что в штанах была, — он приободряется, любовно оглядывает выигрыш. — Я ее за шапку хвать, а оттуда косица — хлясть! До чего злая попалась, пиналась и кусалась будь здоров! Вот ее-то, признаться, я вашим и отдал… Пожалел наутро — зеленая совсем, да уж больно дикая. Стыдно сказать, я к своей хозяйке расцарапанным, с фингалом пришел… Да вот, как вы, из Твери и драпала.

— Девица из Твери, — повторяет Анна медленно. — Злая да кусачая? И часто вам зайцы женского пола попадаются?

— Одна только и встретилась за все годы, а я на железке с детства… Поняла, куда ветер дует, и сразу юлить: пожалейте, дяденька, сироту, при богадельне росла…

— Не пожалели, — констатирует Анна и выкладывает всё же своего валета.

— А она меня драть жалела? — он страдальчески показывает на старый шрам на щеке. — Видите, как гвоздем расчертила?

— Зажило давно, — машинально отмечает она.

— Лет десять, считайте, прошло, — и вот тогда Анна совсем настораживается.

— Неужто и как звали помните? — спрашивает осторожно.

— Машкой представилась, да только не Машка она, на родное имя хоть как-то дергаются…

Не бывает таких совпадений, говорит себе Анна. Мало ли сирот, которые лучшую долю ищут! Но сердце всё равно бьется быстро-быстро.

— А сирота куда драпала? — задает она новый вопрос. — В Москву или Петербург?

Почтовый дядька задумывается.

— Не помню, — признает он, — давно это было.

Анна с трудом гасит в себе первый порыв — разбудить Архарова и доложить о своих подозрениях. Вместо этого она еще дважды проигрывает, чем окончательно располагает к себе лысого дядьку.

— Кабы я росла при богадельне, — вздыхает она наконец, — то, наверное, в Москву бы рванула. Оно как-то спокойнее. А Петербург — большой, чужой. Тяжко пристроиться сироте…

— Петербург! — вдруг осеняет дядьку. — Да-да, я ведь тоже так подумал, сударыня! Пропадет девица ни за грош в столице, а то и вовсе желтый билет заработает…

— Красивая?

— Тощая, ребенок совсем. Лет пятнадцати на вид, сплошь локти и кости.

— Интересно, как она теперь…

— Да уж как-нибудь, такая кусачая разве сгинет. Я ее Михалычу сдал, во второй участок. Он таким сиротам спуску не дает, к делу пристраивает.

Анна вздыхает и проигрывает в третий раз:

— Хороший человек, стало быть. Всё еще служит?

— Михалыч-то? А куда он сгинет? Унтер-офицера Сахарова на Обводном канале всякая собака знает.

Ну раз каждая собака знает, заключает Анна, то и Архаров его найдет. После чего со спокойной совестью отправляется спать.

Она выбирает лавку напротив архаровской — возможно, не слишком прилично, но ощутимо спокойнее. Мало она утром надумала разного, не зная, где он и что с ним.

Анна тоже укладывается головой на саквояж, подстилает пуховый платок для мягкости и обдумывает услышанное. Может, она питается ложной надеждой принести делу пользу, но не проверишь — не узнаешь. Жаль, Архаров так и не договорил, что они со священником вспомнили про Роз, но ничего. Рано или поздно расскажет.

Свет в служебном вагоне не выключается, тусклая лампочка болтается под потолком, в бок нещадно дует. Анна никак не может устроиться поудобнее, ворочается на жестком, пытается вообразить эту дикую девицу.

Архаров просыпается резко, как будто его водой облили. Садится сразу, оглядывается, находит взглядом Анну и смущенно проводит пятерней по темной щетине.

— Простите, кажется, я заснул во время разговора, — соображает он. — Который сейчас час? Мы уже подъезжаем к Бологому?

— Бологое, Александр Дмитриевич, давно позади, — сообщает Анна, тоже торопливо усаживаясь, спина сама собой выпрямляется. — А что, вы и там собирались наведаться в морг, бордель и к священнику?

Он смеется:

— Пропитанием надеялся разжиться. Но раз уже подъезжаем…

Анна молчит. Борется с собой изо всех сил. Потерпит, не красна девица.

Но что-то дурное, жалостливое заставляет ее тянуться к саквояжу и достать оттуда белый тверской пряник с гусаром, купленный для Зины.

— Ну что вы, спасибо, я не… — вежливо открещивается он.

Она сердится, потому что несчастный голодный блеск в его глазах только слепой бы не заметил.

— Да уж угощайтесь, — говорит она с досадой. — Ваш брат и без того сетует, что в Петербурге вас голодом морят.

Он колеблется, потом кивает, вежливо благодарит, аккуратно делит пряник пополам.

— Не преломляйте хлеб с врагом своим, — бормочет Анна, принимая свою половину.

— Дайте хоть проснуться, Анна Владимировна, — просит он, — а уж потом затевайте новую драку.

Она чуть наклоняется вперед, чтобы разглядеть, как там почтовый служащий. Тот дрыхнет в голове вагона, беззастенчивое круглое брюхо топорщится к потолку.

— Никаких больше драк, Александр Дмитриевич! — объявляет она. — Мне вас всё равно не одолеть, так чего тратить силы попусту.

— Это перемирие или отступление? — задумчиво уточняет он.

— Это поспешное бегство, — честно говорит Анна. — Вы меня напугали — я напугалась. Да бог с нами, это история давешняя. А вот вам новости посвежее: наш доблестный почтовый служащий, — она указывает пряником в сторону брюха, — десять лет назад выловил в ящике безбилетную девку. Сироту из Твери, росла при богадельне. Лет пятнадцати от роду, расцарапала взрослому мужчине лицо гвоздем, назвалась Машкой. Была сдана на руки унтер-офицеру Сахарову на Обводном канале.

Глаза у него становятся квадратными:

— И вы это выяснили?..

— За игрой в карты, Александр Дмитриевич. Продула тридцать копеек, надеюсь на восполнение за казенный счет.

Он медленно ест, внимательно разглядывая ее. Задирает бровь:

— Вы? Продули в карты?

— Всякое случается.

— А напугались вы?..

— Александр Дмитриевич! — хмуро одергивает она его. Он послушно склоняет голову:

— Виноват! Одна из Роз действительно сбежала из приюта десять лет назад, — тут же сворачивает на служебные рельсы, не настаивая на новых лишних разговорах. — По словам священника, это была не девица, а чистая сатана.

— А ваш батюшка не сказал, кто ее мать? Ну, может, она исповедоваться заходила или слухи какие были?

— Чего нет, того нет. Но если ее родила и бросила одна из барышень мадам Лили, то у нас как будто есть мотив?

— Если эта безбилетная Машка действительно Роза, — скрупулезно замечает Анна. — И если наша жертва — Иван Иванович Иванов — имеет к этой истории хоть какое-то отношение. И если…

— Остановитесь, Анна Владимировна, — мягко предлагает он. — По одному умозаключению за раз, иначе мы совсем потеряемся. Благодарю за службу.

— Я не знаю, что на это отвечать. Рада стараться? Так я просто в «очко» играла.

— И проиграли, что важнее, — снова смеется он.

Анна насупленно отворачивается. Ей что-то совсем не смешно.