Опасный привал

Глава 8

Пельмень пусть не писатель, не участковый, но суть ухватил: когда «кум» подошел к свету, Кольку аж покоробило – так похож он был на фрица. Конечно, не на тех, что на стройках, а так, мордой. Двигался барином, вяло-начальственно, будто бы неуверенно, но вот – указал пальцем, и свора послушно осталась поодаль, в тени.

Сам рыжий прошел по-хозяйски, без слов, присел у костра на корточки, уголь взял пальцами, прикурил, выпустил дым, бросил обратно. И остался сидеть – хотя Пельмень уже подобрался с одной стороны, Яшка встал за спиной, отрезая его от своих, Колька встал прямо перед ним.

Кум спросил:

– Кто такие?

Колька ответил:

– А ты?

Тот перекинул папиросу во рту:

– Швах. Местный. Туристы, вы воду мутите.

Голос у него был глухой, тихий, треснутый.

– Это кто мутит? – поинтересовался Пожарский.

– Этот тип, – он ткнул большим пальцем в сторону Пельменя, – детей бьет и беспокоит честных женщин.

– Я?! – удивился Андрей.

– Ты, – подтвердил кум, – равно как и этот… – Палец, узловатый, со сбитыми костяшками, уперся в Анчутку: – Кобелирует повсеместно да еще на танцах. Неуважение. А ведь вы тут в гостях. Стыдно, граждане.

Оттого, что морда у него была фашистская да еще и выговаривал как взрослый малолетним, кулаки зачесались люто. Но Колька терпел, соображая, как лучше поступить. Все-таки они не одни, в палатке Ольга. А как далеко тут помощь, та же ментура? И есть ли она вообще?

Вот черт, и вохри нет, когда она нужна. Поэтому Пожарский тянул время:

– Ты бы не нас, а шпану свою воспитывал.

– Что так?

– Что? – Колька сделал вид, что задумался, поскреб затылок и заметил: вот как рука его пошла вверх, Швах напрягся – самую малость, но, стало быть, был начеку. – За танцы не скажу, меня там не было. А так-то те малые, что под тобой ходят, они наши деньги скрысили. Это как, не стыдно – у гостей воровать?

С тонких губ слетело:

– Кто?

Пельмень вмешался:

– Дурака не валяй. Они к тебе с ябедой поскакали, Махалкин, кучерявая воровайка и еще какие-то?

– Было.

– Так не про все рассказали. Как паспорт стибрили, нарочно пустили по оврагам скакать, потом дура на почте чужие деньги по чужому паспорту выдала…

Швах прищурился сквозь дым, спросил негромко:

– А сам в райпо что?

Пельмень возразил:

– Ну это до дела не касается.

– Так кому стыдно-то должно быть? – закончил Колька.

Встрял и Анчутка:

– Вам! А еще приперлись, пятеро на троих!

Швах разогнулся как складная линейка, деловито обратился к Пожарскому:

– Ты тут центровой? Так пошли, один на один.

Колька так же деловито согласился:

– Пошли.

Но Анчутка закусился:

– Не пойдет он! Как же, один на один. У него там в кустах целая волчья стая.

Швах дернул рыжими бровями, переспросил:

– Волчья?

Яшка не уступал. Видать, хорошо ему всыпали, до сотрясения скудных мозгов:

– Волчья стая и есть, недобитки фашистские, они все сворой норовят.

– Недобитки? – уточнил рыжий, точно опасаясь ошибки.

– Фашистские! А ты фриц и есть, – заявил Яшка, – в точности…

У него целая речь была припасена, но не пригодилась. Он и ахнуть не успел – Швах без размаха врезал ему по зубам. Яшка кувырнулся. Колька рванул вперед – рыжий и его встретил таким славным прямым в челюсть, что в ушах поднялся звон. Налетели на него остальные, но Швах гаркнул:

– Стоять!

И двое остались в стороне, подвывая от нетерпения, а другие двое сцепились по-честному, один с Пельменем, другой – с Анчуткой.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пожарский пошел в атаку, сбил-таки его в партер, ну тут он царь и бог, а рыжий – как щенок в луже. И вот враг запаниковал, ага! Места для удара нет, он и забарахтался. Колька прижал его грудью, перехватил руку, уже закручивал рычаг локтя. Явно было больно, но рыжий ожесточенно и молча выворачивался. И несло от него не по́том, а дегтярным мылом и вроде бы… ландышами?!

Тьфу, пропасть. Колька чуть отвернул голову – и зря. Рыжий внезапно дернул как бы намертво зафиксированной головой, Колька ослабил захват – и Швах вывернулся, попытался вскочить, но быстро не получилось. Колька закрутил ему шею воротом рубахи – и тут он поплыл, цеплялся бестолково руками, губы синели, дергался, дыхание сбилось, слабел он.

Но опять – удар под ребра! Колька снова ослабил захват. «Ах ты падла скользкая», – нет-нет, не дать ему встать, любой ценой удержать, долго он не сдюжит. Земля, сопение, мат, кровь во рту. Вокруг тоже шел бой, но они не слышали, рвали друг друга, уже как выйдет.

Тут в какой-то момент, когда Пожарский уже окончательно побеждал, ему все-таки подло вломили по затылку. И, должно быть, Колька потерял сознание, хотя и ненадолго – когда опомнился, то лежал уже на спине, тупо глядя на звезды, и почему-то было тихо.

Колька повел глазами – ну и картина!

Костер плюется искрами в небо, с одной стороны – местные, встрепанные, кто-то уже кровью харкает, кто-то стонет, корчась на траве, Пельмень с Анчуткой, привалившись друг к другу, стоят. Стоит и Швах, подняв руки – не сдавался, а точно просил о чем-то.

И Ольга стоит. Босая, в широкой Колькиной рубахе, в трениках, которые едва держатся на острых бедрах, обнажая полоску прозрачной кожи. Руки вверх, а в них – граната. Держала она ее, обхватив пальцами ребристый корпус, а большой палец второй руки был продет в железное колечко чеки.

Ольга сказала:

– Пошли на… отсюда.

Никогда, ни до, ни после, никто не слышал, чтобы она материлась, но эти грязные слова слетели с ее губ как гром с очищающей молнией. Кто-то из темноты тявкнул:

– Фальшивка.

Гладкова бросила:

– Проверь. До трех считаю. Раз.

Швах тряхнул головой, придя в себя, повернулся к своим:

– Выполнять.

В свете костра Колька увидал его рожу и захлебнулся от давно позабытого гнева: рыжая тварь пялилась на Олю, да не так извиняюще, как все. Он смотрел с невыносимым восторгом, животным, как зырят на молнию, ураган, пожар – все, что чертовски прекрасно.

Местные растворились в темноте, а Швах все стоял, правда, уже уронив руки, – и Ольга спросила по-простому:

– Тебе особо повторить? Ну!

Швах встряхнулся, подошел к Кольке, протянул руку, помог подняться, и Пожарский услышал то, что было предназначено только ему:

– Ивняк напротив шлюза. Через час. Один. Держись в тени.

Колька, сплюнув красную слюну, отозвался:

– Буду.

Тот ушел.

Ольга, спрятав гранату, подняла ужасный крик. Досталось всем сразу и персонально. Они узнали про себя, что из всех наиглупейших глупцов они самые безмозглые. И если какая-то полоумная зараза считает, что после всей этой петрушки она, Оля, будет играть в сестру милосердия, тем более кого-то жалеть и убираться, то нет:

– Ждите-дожидайтесь! Сами насвинили – сами убирайтесь. И кровищу замывайте сами!

Она ткнула в Кольку, казалось бы, такого несчастного, нуждающегося в сочувствии любимой и в добром, деликатном уходе, но нет, ни капли милости:

– А ты! С тобой особый разговор с утра будет.

Колька смиренно кивал и ни словом не возражал. Вот и хорошо, если все с утра, потому как время идет, а опаздывать он не собирается. С грехом пополам они умудрились вернуть лагерю вид лагеря, не побоища. Пельмень, которому досталось меньше других, был доволен. Он только дал Яшке подзатыльник – легкий, дружеский, напомнив:

– Я тебе сказал гранату выбросить.

– Ну выбросил бы – сейчас бы не так красиво получилось, – резонно заметил Яшка.

Ему досталось поболее, к тому ж на старые раны. Он кряхтел, охал и изрыгал невнятные напоминания, о том, что он говорил и предупреждал.

Пельмень оборвал:

– Рот закрой, – и принялся заливать его перекисью, в отличие от Оли, и не думая дуть на царапины или как-то по-иному облегчать страдания.

Колька просто отмыл сопли, кровь, песок, на этом счел лечение оконченным, сидел, покуривая, чтобы скоротать ожидание. Андрей решил, что на сегодня хватит, завалился на боковую. Анчутка, покряхтев-поохав, тоже собрался заползти в палатку, спросил:

– Ты идешь, Никол?

– Иду, – не соврал Колька, – ща, докурю.

Улез Анчутка.

Пожарский некоторое время сидел, прислушиваясь – вроде бы все было тихо, все спали. Вынул нож, поколебался: «Нет. Он для дела, да и подло».

Аккуратно затушил костер, потом отошел – сперва к кустам, якобы по нужде, прислушался – никто не шебаршится, не лезет с вопросами «куда-зачем», потом отошел еще чуть подальше – все тихо. Потом уж, плюнув на все, помчался в условленное место.

Пусть драка после хорошей драки – это как догон после залива, но раз начал, то надо продолжать. Даже если уже не лезет.