Опасный привал

Глава 19

Ближе к вечеру Яшка окончательно раскис, вроде даже температура поднялась. Ольга переполошилась, предложила отвести в фельдшерский пункт, но он наотрез отказался. Гладкова скормила ему аварийную аспиринку, налила общеукрепляющего из пузырька – не Аглаиного, конечно, прихваченного из дома, – Яшка пришел в себя и охал в палатке.

– Имей в виду, у тебя время до утра, – предупредил Андрюха, – завтра снимаемся.

Анчутка немедленно воспрял:

– Да я хоть щаз! – Но тотчас снова сдулся, попросил водички, попил и снова залег.

Ольга переживала:

– Как мы с ним с таким до города дойдем?

– Дойдет, он семижильный, – заявил бессердечный Пельмень. – Повесь ему «Жигулей» на палке перед носом – рванет трезвым скакуном.

– Резвым, – поправила Гладкова.

– А разница?

– Ну да…

Уговорились, что этой ночью будут дежурить по очереди. Оля – светлое время, потом Колька, потом до утра Андрей. Когда Гладкова отправилась мыть посуду, Пельмень спросил:

– Поменяемся?

– Зачем?

– Тебе ж к десяти к Курочкину.

– Не пойду.

Спустилась ночь, легла тишина, густая и бархатистая. Вода в водохранилище – слепое зеркало, в котором тонут звезды, только светлые кольца расходятся от Колькиного поплавка. Пельмень, выйдя до ветру и вернувшись, еще раз уточнил, зевнув во всю пасть:

– Точно не пойдешь?

– Нет.

– Не жаль ножа?

Колька прибил на щеке комара:

– Пусть себе на память оставят.

Пельмень влез в палатку, поворочался с боку на бок и стих.

Костер потрескивал, выпуская в небо искры, тепло, уютно. Колька начал дремать, но тут сонливость как рукой сняло. Со стороны шлюза раздались странные звуки: резкий, сухой, яростный скрежет, потом глухие удары, будто молотом по пустой цистерне. Сначала Колька подумал, что шлюз заработал, но понял: нет, это не работа, это прям насилие над металлом. Вдруг завизжало так, что он вскочил на ноги, а из палатки вылетел перепуганный Пельмень:

– Что?! Где?!

– Там. – Колька махнул рукой, как будто надо было уточнять.

Со стороны шлюза летели безумные звуки: что-то лопалось и понесся тяжелый, басистый рев. Огромная сила прорвалась за сдерживающую преграду. Ольга, не выдержав, на минуту зажала уши.

– Твою мать! Авария! – крикнул Пельмень, и сам себя заткнул: – Стоп-стоп. Сорвало что-то. Дамба цела… Затвор, что ли?

– Валим? – спросил Анчутка, белый, как молоко.

– Погоди, – остановил друга Колька, – вода вниз пойдет, не на нас.

Тут рявкнул еще выстрел. Ад ожил с новой силой: оглушительный, протяжный металлический скрежет, рев сменился на низкий звериный ровный рокот ничем не сдерживаемого потока.

Гладкова вдруг потребовала:

– Тихо!

Как она это услышала – неясно, но Ольга бледная, глаза плошками, прошептала:

– Кричат. Ей-богу, кричат.

Как так получилось, что от Олиного тихого голоса у всех обострился слух, и уже все услышали сквозь рокот человеческий крик, едва слышный, слабый, обрывающийся.

– Быть не может, – просипел Анчутка.

Колька бросил:

– Ольга, Яшка – тут, Андрюха, ходу.

А Пельмень уже, изрыгая мат, привычно искал впотьмах веревку.

Бежали со всех ног, спотыкаясь о камни и коренья, рокот нарастал, ничего, кроме этого, слышно не было. Вот шлюз. Ребята подбежали к краю камеры, в ее пасти бушевал водоворот. Сверху, из открытого верхнего водовода, с оглушительным ревом низвергался сплошной водопад, бил в дно камеры, где через зияющую дыру люка вода лилась вниз, в нижний бьеф, создавая гигантскую воронку.

В этой воронке, у самого ее края, две белые ладони цеплялись за ржавую скобу в бетоне. Они не шевелились, застыли как мертвые, под ними не было видно головы – тело уходило в кипящую пену. Пельмень крикнул:

– Твою ж мать. Его сейчас затянет!

Колька сунулся было, Пельмень ухватил его за шиворот:

– Дурак! Костей не соберешь!

Вода ревела, поднимаясь все выше. Тень в камере не билась, пальцы всё еще цеплялись, но было видно, как они разжимаются.

– Вяжи, – бросил Колька, скидывая рубаху, обматывая конец вокруг пояса.

– Скобы ржавые, скользкие, пропадешь, – бормотал Андрюха, а сам привычно навязал беседочный узел, петлю набросил на чугунную болванку.

– Не тяни, страхуй, – отрывисто приказал Колька, отчаянно труся. Но, прежде чем мозги приказали не дурить, полез в бездну.

Правда Андрюхина: скобы торчали из бетона через раз, некоторые расшатались, других просто не хватало – и тогда, когда нога не встречала ожидаемой опоры, сердце норовило ухнуть в кипящую воду впереди дрожащего тела.

«Тихо, тихо, спокойно. Пельмень удержит. Еще чуть-чуть, немного, ведь он был совсем рядом».

Пищало в голове бабье, сопливое: «Да все уж. Он соскользнул и ухнул себе и всплывет ближе к дюкеру. Ползи вверх», – но Колька лез вниз. Холод треснул первым – будто сотни ножей. Вода атаковала второй, била как кулак по многострадальным ребрам, спине, да еще и пытаясь оторвать от спасительных скоб, швырнуть в поток, и ослепляла.

И все-таки Колька видел, что рука цепляется за скобу, видел и то, что по одному, отмирая, соскальзывают пальцы. Он ухватился за руку, и стоило уцепиться, тотчас из-под мутной воды возникло и лицо – мертвенное, губы синие, глаза без зрачков, провал рта.

Колька зачем-то крикнул:

– Держись же!

И тут пальцы утопающего разжались. Колька держал, но запястье мокрое, скользкое, человек страшно тяжелый, а кисть тонкая, бескостная, вытягивалась, вот-вот порвется. Тело дернулось, его вынесло на гребень водяного вала, Колька взвыл:

– Тягай! – И уже обеими руками, бросив спасительные скобы, ухватил за ускользающую руку.

Наверху стонал и матерился Андрюха, веревка натянулась, но держала надежно. Пельмень, уперев ноги в чурку, по чуть-чуть отдавал веревку, спиной ощущая каждое движение друга там, внизу. Колька уже ухватился за скобы, цеплялся за них, хотя спасенный, который так сопротивлялся смерти в воде, теперь обвис мешком.

И все-таки долезли. Последний рывок – и Пельмень выволок утопавшего на бетон, уже Колька выбросился, сбив дыхание, обмяк, но тотчас собрался и принялся помогать тащить.

– Ж-жив? – спросил он, стуча зубами.

Андрюха что-то прорычал. Колька глянул и обмер. Это был Курочкин, и на его животе, пониже ребер, краснело отверстие, от которого на мокрой рубахе расползалось багровое пятно.

Казалось, что он умер. Но пальцы снова заскребли по бетону, глаза распахнулись, только глядели не как у людей – зрачки разъехались в разные стороны, лишь изредка сходясь на лице то одного, то другого.

– Сейчас кончится, – шепнул Андрюха.

– Некогда, – оборвал Колька. – Несем.

Пельмень, который был повыше, ухватил под плечи, Колька взялся за ноги, потащили. Трудно было идти еще и потому, что ясно было, что не донесут. Андрюха процедил, отдуваясь:

– Говори что-нибудь, слышишь?

– Что говорить? – бросил Колька через плечо.

– Не тебе я! Слышишь, как тебя… Курочкин! Сергей, твою мать, Валерьевич!

Зашевелились губы, распустился запавший рот, но неслышно.

– Говори, говори, – подбодрил Андрюха, – уже получается. Ну?

Курочкин открыл глаза, в углах грязные слезы, выдавил:

– Вода… пошла, все смоет. Не цвести на костях.

Замолчал, уронив голову. Андрюха поддакнул:

– Вода, ну да. Ты говори, говори.

Тащились и тащили, казалось, целую вечность. Пельмень видел, как у Курочкина запали глаза, изо рта сочится пена с кровью, пальцы как будто что-то ищут в складках мокрой грязной рубашки, слабо, не останавливаясь.

Они были уже на той стороне, где поселок, когда Курочкин внезапно заговорил. Голос был хриплым, прерывистым, на губах пузырилась красная пена, но в словах была страшная, лихорадочная ясность:

– Слышишь?.. Кричат… опять кричат! – Он замолк, прислушиваясь к голосам в голове, и его глаза смотрели внутрь черепа, в пустоту. – Лед сломался, бегите! Валенки… мокрые.

Замолк, задыхаясь, и потом снова заговорил, уже тише, с горьким, детским удивлением:

– Надя. Лизонька… как же?

Чуть погодя Пельмень окликнул:

– Никол, не торопись. Можно уж того… перекурить.

Колька все понял. Бережно, как еще живого, опустили Курочкина наземь. Пожарский потер ладони – кожа с них слезла клочьями, вместе с ржавчиной и выступившей сукровицей. Помыть бы, но к каналу идти не хотелось.

Пельмень достал подмокшие папиросы, закурили, с трудом, тряся пальцами, потом просто стояли, отвернувшись от трупа.

Колька вдруг подумал, не оглох ли, принялся вытряхивать воду – нет, все слышит: сверчок где-то стрекочет, ветер по ивам гуляет, а шума – того, гула потока, уже не было.

Пельмень тихо спросил:

– Слышишь?

Над этим новым, неестественным, покорным спокойствием царил один-единственный звук – ровный натужный гул в глубине шлюза, гудели насосы, откачивая воду. Шлюз вел себя как положено, точно будто не бесновался несколько минут назад.

– Как так-то, – пробормотал Андрюха, – это что, починили? Так быстро? Кто?

Пока они там копошились как черви в банке, попавшей в воду, кто-то быстро и спокойно остановил катастрофу. Хотя, значит, мог сделать это и раньше? На Кольку напало спокойствие безнадеги, и он вяло ответил:

– Плевать. Разберутся.

Тут зацокали по бетону подковки – со стороны шлюза шел Сомнин, и был он застегнут на все пуговицы, сухой, лишь на начищенных сапогах поблескивали капли воды. Подойдя, он одним взглядом все оценил, опустился у тела на колени, взял за запястье. Не для того, чтобы искать пульс – какой там пульс, – просто взял в последний раз еще теплую руку, подержал ее в своей, бережно уложил на грудь мертвеца.

Кольке казалось, что участковый что-то говорит, но без звука. Уж конечно не молится, а точно ведет последний разговор. Сомнин наклонился к самому лицу Курочкина, поцеловал белый мокрый лоб и лишь после этого провел ладонью по его лицу, смахнул с ресниц воду, закрыл ему глаза.

– Все, Сережа. Разошлись наши дороги, дальше сам.

Просто усталые слова усталого человека, но холод от них пошел страшнее, чем от воды. Откашлявшись, Пельмень было начал:

– Мы, гражданин участковый…

Но тут застучали уже каблучки, запрыгал по темени огонь, вылетела Надежда – встрепанная, в туфлях, притом в одной рубашке, лишь поверх наброшен платок.

– Где он, где? Слышите… – И осеклась, увидев тело.

Женщина отшвырнула лампу, керосинка покатилась и уткнулась в ворох какой-то неубранной пакли, колба лопнула, занялось пламя. Пельмень, обрадовавшись делу, кинулся тушить и затаптывать. Колька не мог, сил не было.

Надежда метнулась к телу, упала на колени, тормошила, целовала, выла беззвучно, потом точно прорвало, зарыдала в голос. Сомнин попробовал ее отстранить, но она взбесилась, лупила его наотмашь кулаками по лицу, по груди, срывались с губ хриплые ругательства, страшные слова:

– Фашист! Убийца!

Колька очнулся, но все еще как во сне дошел до канала, опустил лицо в воняющую маслом и топливом, но холодную воду, поболтал головой, выбивая жуть из мозгов. Набрав полный рот, вернулся обратно и тем, что было за щеками, брызнул Надежде в лицо. Она замерла на секунду, затем обмякла, осела, рыдания стали тихими.

– Спасибо, – тихо произнес Сомнин, вытирая платком кровь с лица. – Надюша, что уж, не вернешь.

Он обнял женщину, вроде бы сердечно, утешая, но держал так крепко, что она при всем желании не смогла бы освободиться. И продолжил говорить тихо, спокойно, без приказа, без угрозы:

– Завтра с первыми петухами приходите сюда. Сын на моторке подбросит в город.

Колька пробормотал:

– Как же вы тут один?

– Нас пока двое, – поправил Сомнин.

Пельмень, откашлявшись, спросил:

– Александр Сергеевич, а на шлюзе-то что? Как?

Сомнин продолжал удерживать Надежду как куклу, лишь белые пальцы скомкали ее платок, точно готовя кляп. Утешая, участковый доложил, обыденно-ровно:

– Предотвращена попытка диверсии. Виновник ликвидирован. Вы свободны.

Как они доплелись обратно – мокрые, опустошенные до самого дна, – бог весть. Ноги были чужими, ватными, не держали, головы гудели, в ушах звенела кровь и, казалось, вопили призраки – рев и гул воды, крики Надежды, мертвящий голос Сома. Почти дошли, и Андрюха вдруг остановился, качнулся, начал оседать на землю – Колька еле успел подхватить его под мышки, сам едва устояв.

– Что ты?

Пельмень судорожно, рывками глотал воздух, прижимая ладонь к груди:

– Сердце… колом… остановилось…

Колька попытался пошутить, но получилось лишь прохрипеть:

– Что ты. Бьется, я отсюда слышу. У Ольги капли.

Доползли, кажется, чуть не на четвереньках.

Как хорошо, что горел костер. Как хорошо, что он живой и не адский. Оля ни о чем не спрашивала, сама все поняла, быстро и без слов – достала сахару, накапала на него из пузырька, бережно вложила Андрюхе в рот. Он, давясь сладкими слюнями, бормотал слова благодарности. Их раздели как маленьких, обтерли, переодели, всунули в руки жестяные кружки с горьким чаем.

Колька сидел, окаменев, пялясь на огонь, пока Оля не погнала его спать. Андрюха, уткнувшись лицом в колени, тихо стонал – прогнала и его тоже.

– Оля, и ты иди, я подежурю до утра, – сказал Анчутка, подбросил в костер веток и сел напротив.