Опасный привал

Глава 29

Невесть сколько переписывались, собирались-собирались и наконец собрались. Была уже поздняя осень, прохладно, но еще красиво, не сошли красные листья с кленов. Колька в назначенное время покуривал на платформе.

Подошла электричка, народ разбежался, и Пожарский не сразу узнал Шваха. Мясца нарастил, одет как на картинке: суконный бушлат, нашивки, отглаженные брюки, кирза сверкает. Девчата оборачивались, женщины умилялись. Ведь он был не один, с ним была девчонка Лиза, прилично одетая: берет на кудряшках, хорошее пальто, платье, ботиночки. Не сними Максим фуражку, чтобы поскрести в затылке, не полыхнуло бы рыжим, небось и Колька прошел бы мимо, не узнав их обоих.

Швах тоже не сразу понял, что это за солидный товарищ преподаватель в сияющих ботинках. Поржали друг над другом, обнялись. Колька не сдержался, потрепал приятеля по отросшим волосам:

– Надо ж, мягкие.

– Так нет нужды ершиться, – усмехнулся Швах. – Лиза, собираешься здороваться или ремня?

Поздоровались и с Лизой, отправились в отделение. Девчонка сначала липла к ногам как собачонка, потом освоилась, пошла вперед, оглядывая новые места.

– Умерла Надежда, – объяснил Максим, – не вынесла.

– Понятно.

Швах, помолчав, заметил:

– Хорошая баба.

– У тебя все хорошие.

– А мне везет на хороших. Надежда завстоловкой в детдоме была, никто голодным не ходил. Они с Курицей нас не бросили. Во-о-о-т. Так и живем теперь с Курицей-младшей, ворчит на меня, носки штопает, хозяйничает, пока я на службе.

– Бог в помощь, – искренне пожелал Колька и принялся давать наставления по поводу Сорокина: – Зовут Николай Николаевич, звание – капитан. Мужик непростой, полуправду на дух не переносит, так что все ему рассказывай.

Швах уточнил:

– Прям все?

Пожарский твердо повторил:

– Все.

– А если он мне на работу накапает?

– Не накапает. Он не такой.

– Да все они до поры до времени… – Максим, сняв фуражку, снова поскреб затылок, признался: – Боязно. Начальство новое, обо мне ничего плохого не знает, отличник-ударник и все такое.

Колька усмехнулся:

– У вас столько лет людоеды-ударники роились, никто и не прочухал, а тут на́ тебе – боится.

– Так ведь то раньше. Теперь все по-другому. Вот приедете если…

– Чур меня.

– …не узнаете вообще. Полная модернизация, реконструкция и красота. Да, и между прочим, – Максим похлопал по груди, где карман, – у меня тут копия акта обследования по гидроузлу. Я объяснил, зачем мне, пошли навстречу, выдали. Все подтверждено, при строительстве допущено нарушение технологии. Весной работы начнем. Как думаешь, поможет бумага?

– Да вот пришли уже. Спросишь.

У дверей отделения Колька глянул на часы:

– Иди, тут побеседуешь сколько надо. Во, а потом подваливайте ко мне. Тут недалеко, Советская улица, дом шестнадцать. Там ремонт обуви в подвале, узнаешь. Спросишь, где Пожарского комната, скажут. Ключ под ковриком.

– А Лизка как же?

– Тут хорошая баба, присмотрит, – заверил Колька, спокойно так распорядившись временем инспектора по несовершеннолетним Катерины Сергеевны.

– Сам когда будешь?

– Ну, я… это… буду, – пообещал Колька.

Вошли. Катерина Сергеевна – золотая женщина с ангельским терпением. Несмотря на то что прорабатывала трудновоспитуемого и его родителя, который вольничал с ремнем, усадила Лизавету за стол, налила чаю, выдала дежурную куклу. Девчонка сначала удивилась, попыталась объяснить, что взрослая, но пять минут спустя уже нянчилась, напевая под нос.

– Порядочек, – констатировал Колька, повел дальше.

Поздоровались с Акимовым, с Санычем – тот то ли одобрил, то ли пожалел:

– Рыжий какой. – И подарил Шваху яблоко.

Сорокин, услышав, что кто-то пришел, выглянул из кабинета:

– Это вы гражданин Швейхгеймер?

Саныч чуть поперхнулся, но яблоко отбирать не стал. Швах признался:

– Так точно.

– Прошу в кабинет.

Разговор не клеился.

То есть Николай Николаевич выслушал все, что ему рассказывали, документ без особого интереса изучил. Доволен не был, был разочарован, о чем и сообщил прямо:

– Огорчаете, Максим Оттович. Так можно?

– Да, спасибо, – машинально разрешил Швах. – Простите, чем я вас огорчаю?

– Врете.

На белых, гладко выбритых щеках заалело, Максим по-прежнему вежливо спросил:

– Разве?

– Именно. И врете, и всей правды не говорите, что в принципе одно и то же.

Сорокин вынул из сейфа довольно толстую папку, развязал шнурки. Полно копий под фиолетовую копирку, оригиналов с грозными штампами, какие-то конверты, карты, чертежи.

– Я тут ознакомился немного, – пояснил капитан, – увлекательно. Вот, извольте видеть…

Он протянул Шваху потрепанную, всю в разводах, книжку, на обложке – орел, держащий в когтях венок со свастикой, надпись «Soldbuch»[8]. Максим, поколебавшись, все-таки взял, открыл. Увидев фото, побелел еще больше, но, продолжая ломать комедию, с улыбкой прочел:

– Фон Вельс[9]? Александр Серж. Забавно.

– Вы не знали, кто такой Сомнин?

– Нет.

– Сомневаюсь. Знали.

– Кто же?

Сорокин сердечно попросил:

– Не стройте из себя дурачка. Еще раз спрашиваю: вы знали, что Сомнин – немец?

Ох, как распрямился, как выставил челюсть, как высокомерно, чуть не брезгливо заявил Швах:

– Да.

– Фашист?

– Да.

– Убийца?

– При мне он выстрелил лишь раз и в порядке обороны.

– Диверсант?

– Я не…

Сорокин вынул еще одну бумагу, но не дал в руки, а просто показал, не доверяя:

– Доказано, что он готовил диверсию под руководством ложного Мосина.

Швах, соображая, спросил:

– Почему «ложного»?

Николай Николаевич прищурился: кажется, на этот раз ему не врут.

– То есть вы сами не всё знаете.

– Всего никто не знает.

Капитан замолчал, походил туда-сюда по кабинету, зорко контролируя. Он видел, как глядит парень на папку, аж дымится от лютого любопытства, а заодно и злости, отчаяния, обиды, что ли? Да, будет непросто. Сорокин вернулся к столу, равнодушно принялся собирать документы.

– Не считаю нужным продолжать разговор. По итогам изучения этих документов мне было непросто согласиться переговорить с вами. Я надеялся, что вы хотите добиться реабилитации своего отца.

– Я хочу.

– Нет. Вы выгораживаете оборотня и предателя.

Швейхгеймер процедил:

– Он предал рейх, не нашу страну.

– Мне неинтересна игра слов и понятий.

Швах резко встал, надел фуражку и даже каблуками, дурачок, щелкнул:

– Прошу прощения, гражданин капитан, я отнял у вас время. Разрешите идти?

Сорокин не глядя пожал плечами:

– Разрешаю.

Кипя, Максим вышел из кабинета. Хорошо, что успел отвернуться, не видел старый черт полные глаза слез, позорно трясущиеся губы.

Оборотень. Предатель. Фон Вельс. Чужой человек в чужом, но теплом тулупе, он мог развернуться и уйти, но согрел, лечил, растил… да, врал. Да, заставлял делать то, что нельзя. Да, лишил чести, самоуважения, Аглаи – да, тоже лишил. Только все равно…

Все уже разошлись, только сидел Колька, читал книгу.

Увидев Шваха, мигом все понял и, ни слова ни говоря, встал, развернул, втолкнул обратно в кабинет.

Сорокин, точно приняв поданный мяч, не глядя указал на стул:

– И снова здравствуйте. Продолжим. И для начала нашего нового разговора – вот.

Капитан вынул еще конверт, протянул Максиму. Тот открыл, достал фото, дрогнул, губы скривились. Парень попросил тихо, по-детски:

– Можно мне… оставить? У меня нет фото папы.

Сорокин молча кивнул, Максим спрятал фото на грудь.

– Теперь вот это. – Снова конверт, но из него показались две карточки. – Посмотрите и скажите, кого из этих людей вы знаете.

Фото человека в робе, худого, плохо выбритого, с широкой беззубой улыбкой, Швах отложил:

– Этого не знаю.

Над второй карточкой задумался. Хороший костюм, выбрит гладко, лицо красивое, вытянутое, нос продолговатый, над губой – аккуратные усики-ниточки. Странный человек, безразличный, высокомерный… опасный. Да, опасный. И чем-то все-таки знакомый. Вот глаза запавшие, пустые и умные одновременно, под ними тяжелые и такие знакомые мешки.

– Это Мосин? – неуверенно спросил Швах.

– Нет, вот Мосин, – капитан указал на первую карточку. – И этот Мосин хотя и скончался в тридцать втором в Дмитлаге, но почему-то по тридцать седьмой год значится начальником участка на строительстве канала Москва – Волга.

Максим потряс головой:

– Не может быть. У него была жена, она же должна была знать…

– Ты ее сам видел, жену, или говорят, что была?

– Я не видел, но говорят.

Сорокин мягко просветил:

– Это и называется легенда, Максим. – Он достал из папки еще листки, какие-то схемы, отпечатки. – Это, извини, не для твоих глаз. Я своими словами. Тело нашли, исследовали. Есть целый ряд признаков – материалы пломб, отсутствие прививки от оспы, красивый шов от аппендицита, – Сорокин криво улыбнулся, – по Мак-Берни. В общем, этот человек рожден не в Российской империи.

– А где же? – спросил Швах и смутился. Потом, глядя в пол, спросил: – И Сомнин знал об этом?

– Думаю, да.

– И… Аглая?

Тут Сорокин допустил небольшой прокол, не изобразив удивления, но равнодушие голосу успел придать:

– По некоторым свидетельствам, она не более чем радист.

– Зачем же ему это все?

– Мотивы не известны ни мне, ни кому бы то ни было. Возможно, ему предложили побег за границу, чтобы спокойно доживать на ферме с бассейном.

– А я как же?

– Ты-то? Тебя, скорее всего, в расход.

Швах, точно не слушая, произнес:

– Да. Он за полгода выучил английский и бредил «Гамлетом». Очень сердился, что я не способен, как он, цитировать его простынями. Как это там… – И произнес, вполне чисто: – You would play upon me, you would seem to know my stops.[10]

Сорокин вздохнул:

– Мальчик, как сердечник сердечнику, – избавляйся от мрака и тумана в голове. Нездоровое занятие.

– Хорошо, – вяло пообещал Швах.

– И вспомни о том, что твой настоящий отец пожертвовал жизнью, чтобы дать людям воду, а твой приемный отец сделал все, чтобы разрушить то, что сделал настоящий.

– Зато мы сделали все, чтобы этого не допустить.

– Снова тевтонский туман, – констатировал капитан, – достаточно. Отвечай прямо: что хочешь?

– Жить. Работать. Отца оправдать.

– Какого именно?

– Это плохая шутка, – с болью сказал Швах.

– Пока да, но кто знает? Я вижу, ты любишь оправдывать.

– Это плохо?

– Не знаю. Но мой опыт показывает: оправдать злодея – это стать злодеем. Тьфу ты. Философия – это заразно.

Николай Николаевич подал бумагу, пододвинул чернильницу. Швах взял перо, обмакнул в чернила, посмотрел вопросительно:

– С чего начать?

– Начни с того, кто ты и зачем пришел. А дальше сообразим.

Максим вывел на листе бисерно, не по-мальчишески аккуратно: «В Прокуратуру Союза ССР от моториста 2-го разряда Швейхгеймера Максима Оттовича… Мой отец, инженер-гидротехник Швейхгеймер Отто Вильгельмович, расстрелян по…»

Он остановился, глянул на Сорокина. Тот с каменным лицом выложил на стол лист пористой бумаги – краткое, сухое изложение конца одной жизни. Максим взял копию постановления особого совещания, с ненавистью и страхом, как дохлую змею. Прочел, сдержался, просто вписал в свое заявление реквизиты документа, вернул, сказал:

– Спасибо.

– Это надо будет приложить, – буднично сообщил Сорокин, – продолжаем.

«…прошу пересмотреть дело моего отца и реабилитировать его (посмертно). Обоснование: в ходе ликвидации аварии на Кулемском гидроузле, которое имело место… были обнаружены неоспоримые доказательства его невиновности, подтвержденные…»

– Впиши реквизиты акта, который у тебя.

– Хорошо.

«…вместо предусмотренной проектом глиняной подушки и монолитного бетонирования были использованы строительный мусор и песок, что привело к образованию полости и создало угрозу катастрофического разрушения сооружения при превышении проектной нагрузки…»

– Теперь с новой строки, – распорядился капитан.

«Данные нарушения являются прямым следствием действий, в которых моего отца ложно обвинили. Начальник строительного участка Кулемского гидроузла Мосин Борис Сергеевич, в попытке скрыть собственный саботаж и срыв правительственных сроков, систематически игнорировал технические требования…»

Максим поднял глаза:

– Мосин?

– Человек с этим именем дал основные показания против твоего отца. Допиши: «…и использовал акты, составленные моим отцом, для сокрытия собственных преступных методов работы. В дальнейшем Б. С. Мосин разоблачен как агент иностранной разведки, что подтверждается…»

Сорокин заколебался, решил так:

– Тут писать ничего не надо, обмозгуем, как лучше. Теперь сама суть просьбы: «Таким образом, моего отца, Швейхгеймера О. В., осудили за вредительство, которое на самом деле было совершено другими лицами. Прошу учесть данный факт при пересмотре дела».

Максим закончил. Чернила медленно сохли на листе. Сорокин взял бумагу, перечитал, велел:

– Подпись и дата.

Швах подчинился, потом спросил, ощущая легкость и пустоту:

– Это все?

– Нет, не все, – утешил Сорокин, – но это начало, и начало хорошее. Пожалуй, пусть тут отлежится до утра, завтра на свежую голову еще раз посмотрим.

Он убрал все документы в сейф, повернул ключ, спросил:

– Что за девчонка с тобой?

– Лиза, дочь Курочкина.

– Диверсанта?

– Он был больной.

– Опять? – строго уточнил Сорокин, но уже улыбаясь одним глазом.

Максим вздохнул.

– Вам есть где ночевать? Хотя о чем я? – Николай Николаевич кивнул на дверь: – Тезка небось все уши о дверь стер. Тогда до завтра.

Капитан протянул руку, Швах пожал.

Когда Максим пошел к выходу, снаружи протопали две пары ботинок. Что Лизка, что Колька были далеко от двери и как ни в чем не бывало глядели в окно, где ничего интересного не было. Осень, ветер гоняет по мостовой красные листья.

Пожарский повернулся с равнодушным видом:

– Закончили?

– Да. А ты к Оле так и не пошел?

– Все у меня уже, – сообщил Колька, улыбаясь.

– И Натан Натаныч? – уточнила Лизка.

– Само собой. Как узнали, что вы прибыли, тотчас набежали. Пошли, отметим первый шаг.