Опасный привал

Глава 2

С Трех вокзалов на трамвае добрались почти до самого Савеловского, взяли билеты до Хлебниково, доехали, вывалились на платформу – и отпуск начался.

Как замечательно было, пройдя светлым перелеском, очутиться на берегу канала, такого широченного – аж дух захватывает. Жизнь кипит: носятся катера, солидно отдуваясь, шествуют по волнам буксиры с огромными баржами, на которых перемещаются горы угля, песка, щебня – столько стройматериала, на город египетских пирамид хватит.

По берегу идет широкая нахоженная тропа, залитая солнцем, над головой парят белые огромные чайки, по волнам рукотворной реки прыгают яркие «зайцы». Буйно разрослись сосны и березы по берегам – получился лес как на картине. И не подумаешь, что совсем недавно тут были сплошные воронки и окопы.

Припекало, но от канала свежо, что не дает ни вскипеть, ни закиснуть.

В общем, самым замечательным образом компания шла до самого вечера, не испытывая ни капли усталости и как-то позабыв о том, что к ночлегу надо заранее готовиться.

Этот вопрос встал весьма остро, когда резко посвежело, волны стали серовато-медными и комары, предвкушающие скорую трапезу из человеческой крови, начали горланить песни. Тени деревьев ползли к ногам, и сама растительность, при свете дня такая светлая, приветливая, теперь как-то сдвигалась плечом к плечу. В точности как хмурые местные, которые не пускают ни пройти через хутор, ни устроиться на ночлег.

Но это все лирика, а правда жизни в том, что Ольга устала, сникла, еле передвигала ноги, а одну, похоже, вовсе натерла. Колька скомандовал:

– Всё, штык в землю. Давайте обустраиваться.

Как раз попалось подходящее место: углядели рядом с берегом поваленную ветром, но живую иву. Она такая толстая, разлапистая, на ней можно было расположить брезент и назначить все это сооружение палаткой.

Пельмень наметанным рыбацким глазом оценил и пологий спуск к воде, и близость к какой-то гидротехнической махине – вот они, глубины и логово самых Крупных Рыб.

Предоставив мужикам хлопоты по обустройству ночлега, Ольга сползла к воде, стащила матерчатые тапки и со стоном погрузила ноги в воду. Канал нагрелся за день, и даже камни были теплыми. При желании можно было прикрыть глаза и представить себя на неведомом крымском берегу. А что? Волны шумят, галька есть… комары вот только! Оля огрела одного по затылку, но тот только крякнул и улетел. Толстый такой, породистый рыжий бандит.

Мужики сначала пытались втроем обустроить палатку, но Яшка сдулся еще больше Ольги. Давали ему держать край – держал и не думал натягивать, поправлять, стоял как паинька, которому жизнь не мила. Прогнали ни к чему собирать хворост и вдвоем приструнили строптивый брезент. Колька, закатав рукава, уже собирался затягивать наметанные узлы, Пельмень собирался окончательно крепить натянутые края.

Но тут подошел мужик с ружьем на плече, симпатичный такой, круглолицый, улыбчивый. Видно, что общительный и любопытный: посмотрел-посмотрел и встал на якорь. Он ничего не говорил, просто стоял, смотрел, дымя козьей ногой. Ну а если кто-то смотрит под руку, то, само собой, ничегошеньки не ладится! И тут даже спокойный Пельмень, у которого в очередной раз колышек выпрыгнул из рук, потерял терпение и спросил, что гражданину надо. Мужик доброжелательно ответил, что ему-то ничего, и присовокупил:

– И вам тут делать нечего. Охраняемый объект. Сворачивайтесь.

Убедительно у него получилось, даже Андрюхе в голову не пришло возмутиться. Колька спросил:

– Десять минут есть?

– Хоть двадцать, – разрешил добрый мужик и даже отошел, чтобы не стоять над душой, правда, из вида их не выпускал.

Ольга подошла, ни слова не сказав, все поняла, а Анчутка, который вернулся с парой чахлых палочек, сварливо осведомился, какого такого-сякого палатка еще не готова, а то комары зажрали!

– То ли еще будет, – пообещал Пельмень, – собирай манатки.

– Чего вдруг?!

– Шевелись, – посоветовал Колька, – уходим.

Они быстро собрались, пошли дальше. Ольга крепилась, хотя мокрые пятки не шутя молили о пощаде. Пельмень горевал о потерянных глубинах и уцелевших рыбах. Анчутка делился с окружающей атмосферой и комарами мнением о том, насколько приятнее перемещаться на попутках и поездах, нежели на своих двоих.

Долго ли шли, коротко ли, ночь наступала на пятки, а подходящего места все не было. Уже было прямо-таки холодно, туман над водой стоял густой, как снег. Ребята держались, Ольга уже влезла в свитер. В тепле соображалось быстрее, поэтому подходящее место углядела она. Там, где русло делало незаметный для глаза изгиб, вода отступила, освободив песчаный мыс. Небольшой, зато прямо над ним нависала еще одна отменная старая ива, даже лучше прежней. Ветки у нее была длинные, до земли. И без брезента получался отличный шалаш, с брезентом будет еще лучше. Ольга даже в ладоши прихлопнула:

– Красота! Давайте тут остановимся.

Колька тотчас согласился, Пельмень, оценив местность, одобрил:

– Идет. Тебе под ивой будет тепло, а нам – рыбно. – И пообещал: – К утру уху сварганим.

Недоволен был только Яшка. Пиная ботинком песок и барски озираясь, он заявил:

– Фуфло место. Света нет.

– Тебе читать, что ли? – сонно и мирно спросила Оля.

– Света нет – значит, жилья поблизости нет.

– Жилье к чему тебе?

Яшка забормотал, завираясь то ли насчет молока, то ли сена, то ли хлебца. Оля зевнула:

– Не хнычь, все есть. Сухари.

Анчутка сварливо заявил, что не хочет, а потом и плюхнулся на песок, предоставляя другим обустраиваться. Надо бы ему выдать раза́, но времени тратить не хотелось. Снова Колька с Андрюхой натянули брезент, затащили спальники, Ольга, наскоро умывшись, от еды сонно отказалась и с облегчением уползла в палатку.

Мужики развели костер подымнее, хотели сперва приготовить макароны с тушенкой, но было лень. Поэтому, пользуясь тем, что главная по припасам не видит, просто вскрыли банку и выели ее с хлебом. Колька собирался завалиться спать, Пельмень, к этому виду развлечения равнодушный, расчехлил свой рыбацкий арсенал, Яшка же после пиршества так всех допек, что Колька шепотом разорался:

– Пошел отсюда!

Андрюха посоветовал:

– Скучно – иди в лабаз.

– Где тут?!

– Вон огни, туда и шагай.

Яшка тотчас стал мил, ухмыляясь, соврал:

– Я ненадолго. Ну как это тут, на природе… хорошо же! Я возьму немного денежек, того, на хлебушек?

Колька-казначей, чтобы отделаться, сунул ему рубль. Анчутка начал ныть, что мало.

– Много, – отрезал Пельмень, – и чтобы к утру на ногах был, иначе бросим.

Анчутка дежурно изобразил страх:

– Э, нет. Это не надо, не по-товарищески! – и канул в прохладную темень, только ветки захрустели.

Колька улез в палатку. Пельмень принялся рыбачить и поддерживать костерок. Поплавки тихо качались на воде, колыхая лунную дорожку. Чуть слышно шептались камыши. Как не бывало усталости от долгого дня и пути. Ночь, канал, удочка в руках – что еще надо человеку для счастья?

Но счастье счастьем, а усталость все-таки дала о себе знать, так что Пельмень хоть и бдил, но все-таки принялся клевать носом, а там и задремал. Однако спал он чутко, как положено рыбаку. И потому, когда Анчутка, попутав, принялся шарить по его карманам, Андрюха сцапал его за вороватую клешню и треснул по шее. Тот немедленно заныл:

– Ну че ты, ну?

– Одичал совсем?

Яшка заюлил:

– Андрюх, займи три рубля, а?

Пельмень потянул носом: от приятеля подозрительно сильно несло одеколоном и махрой:

– Прям ща. Зачем тебе?

– Да так… балалайку по дешевке нашел.

В самом деле, болтался у Яшки за спиной названный инструмент. Даже при невнятном костровом свете было заметно, что балалайка бывалая, повидавшая всевозможные виды.

– Спер ведь.

Яшка неискусно возмутился:

– Ничего я не… сама в руки пришла. Почти.

Андрей ответил по сути первого вопроса:

– Денег не дам.

– Как же я без денег? Что я делать буду?!

– Спать.

До Яшки как бы дошло, что и так можно было! Он сказал со значением:

– Ага, – и полез в палатку.

Пельмень, успокоившись и взбодрившись, снова впился глазами в поплавок, но тут Яшка вывалился из палатки – ловко, кувырком, не без посторонней помощи. Потому что если бы он сам выбрался, то вряд ли бы так браво ткнулся всей мордой в траву. Да и полог за ним задернулся без его участия.

Пельмень поднял брови. Уловив все понимающий взгляд друга, Анчутка сделал вид, что просто так валяется, и, бормоча:

– Душно там. Я уж тут уж, – поворочался и затих.

Палатка снова распахнулась, оттуда вылетела балалайка, да так ловко, что плюхнулась прямо на Яшку. Тот вякнул:

– Э! – любовно ее обнял и заснул.

Стихло все, но снова ненадолго. Из-за брезента вылез Колька, злющий, встрепанный, сонный. Проходя мимо валяющегося туловища, кровожадно потянул носом, с трудом удержался, чтобы не пнуть под ребра, и, подойдя к Андрюхе, плюхнулся рядом.

– Паскудник, весь сон спугнул.

– Че там?

– Сперва по рукам-ногам прошелся, потом чую: шарит в рюкзаке.

Пельмень благодушно сплюнул, уточнил:

– Крысятничал, подлюга? То-то он трешник клянчил.

– Глаз да глаз за этим енотом вороватым нужен. Вот так проснемся, а бюджета нет, разве вот, – Колька ткнул ногой в Яшку, – балалайка да телка безрогая.

– Почему телка? – подумав, спросил Андрей.

– А к чему ему балалайка? Вот к тому и телка.

– А.

Помолчали. Пельмень, достав крючок, пересадил наживку, плюнул, закинул снова. Сказал:

– Надо что-то решать. Не станешь же караулом вокруг него ходить, тоже спать надо.

– Ага, – мрачно поддакнул Колька, – а отвлечешься, он, подлец, налижется и всю кассу подтибрит. За милую душу.

Пельмень со знанием дела дополнил:

– Наутро только глазками хлопать будет да душевно каяться: «Я тут, ребят, все профукал, где – бог весть». – Он очень похоже изобразил Яшкин характерный козлетон: – «Че делать-то теперь?»

Колька, посмеявшись, спросил о том же. Пельмень поскреб сперва подбородок, потом затылок и поделился мудростью:

– Когда на него находило, я обычно деньги отбирал и почтой отсылал в город, в который следующим собирались.

– Зачем?

– Да просто все. Во-первых, уже в сторону не вильнет, не будет этого его: пройти мимо своей двери, вместо Киева махнуть в Тетюши и прочее. Во-вторых, и я спал спокойно, не зашивая деньги в портки.

Колька признал:

– Отменная идея. Давай обмозгуем. – И полез в палатку за Андрюхиной картой, мстительно отдавив Анчутке палец. Тот не проснулся, лишь промямлил что-то, убил зазевавшегося комара и перевалился на спину.

Мужики же прикинули по карте маршрут, подсчитали точки, в которых точно должны быть почтовые отделения, и распределили всю кассу поровну. Пельмень сказал:

– К открытию сюда схожу отправить. Иди баиньки, я этого посторожу.

Колька, зверски зевнув, спросил из вежливости:

– А ты что? Ноги таскать не станешь.

– Стану, стану, я, если на рыбалке, по нескольку суток могу не спать. – Но все-таки Андрюха решил подстраховаться и предупредил: – Так, если дашь подрыхнуть пару часов, то и довольно. Да, ножик свой оставь, рыбу почищу.

Колька полез обратно в палатку, Пельмень вернулся к удочке и к рассвету вытащил уже с пяток лещиков. К тому времени, как Колька снова соизволил выбраться на свет, Андрюха уже разворошил костер и запихал в угли потрошеную рыбу, припорошенную солью, перцем, обмазанную глиной, и наказал:

– Следи. Через полчасика переверни, что ли…

– Иди, иди, не дурак.

– Это хорошо. – Андрюха зевнул, потряс по-собачьи головой и уполз под брезент.

Колька, засекши время для рыбы, принялся полоскать ноги в воде. А Яшка все почивал сном праведника, даже выдувая немного пузыри носом и нежно прижимая к груди балалайку. Кстати, на следующий день она куда-то делась. Куда? И откуда вообще появился этот инструмент? Все осталось неведомым.

Пока Пельмень шел до почты, он решил изменить согласованный с Колькой план. Справедливо смекнув, что нет смысла сразу распихивать все деньги по маршруту – мало ли, вдруг придется его изменить, – он просто отправил всю кассу на свое имя в отделение поселка, который предстояло по карте миновать следующим.

Колька новшество одобрил. Яшка, который был помят и капризен, – не особо. Он что-то бормотал насчет «молочка» и «простоквашки», всем надоел. Яшку, с его похмельем, отправили в камыши умываться.

Привели себя в порядок, доели лещей – вкусные получились, белые, рассыпчатые, кости сами отпрыгивали, не надо было их выбирать. Свернув лагерь, отправились дальше по намеченному пути.

По мере отдаления от московского благоустройства места становились всё интереснее. Первыми пропали мощеные набережные, они сменились простыми грунтовками, разбитыми, в глубоких лужах, через которые приходилось натуральным образом переправляться. Натыкались на доты, иные укрепленные огневые точки, искусно скрытые по берегам. Там, где от канала шли отводы, образуя вместе с местными речками то озера, то болота, на мелководье там и сям торчали остовы машин, танков, а глазастый Яшка усмотрел в одном потаенном месте среди ив хвост «мессера», торчащий к небу.

Леса становились гуще, в них помимо земляники и черники можно было найти множество незасыпанных, незаросших воронок, окопы и землянки. В одной, просторной, сухой, как-то собирались устроиться, но Ольга уперлась рогом – нет, и все:

– Я там спать не стану, а вы как хотите.

Пельмень согласился:

– Права Оля. А ну как мины.

Этого добра, по счастью, пока не попадалось. Хотя Анчутка, который пошныривал по окрестностям, приволок вместе с ягодами годную противопехотную гранату. Пельмень потребовал:

– Выбрось.

Анчутка соврал, что выкинет.

И все равно Светкины карканья не сбывались. Удавалось шагать прямо по берегу. Только там, где канал раздваивался на рукава – один для подачи воды в Москву, второй – для кораблей, приходилось быть начеку.

Обязательно появлялись канальские стражи – кто построже, кто попроще, но все с винтовками и одинаковыми требованиями: идти подальше, подобру-поздорову. Иногда встречи были неожиданными, поскольку никак нельзя было эти развалины принять за гидротехнику. Пельмень как-то настоял на обустройстве лагеря у отменно глубокого омута. Но как только начали обустраиваться, откуда ни возьмись возник еще один канальский страж, с винтовкой и усами, достойными фотографирования для доски почета. И этот толстый тонким голосом возмутился:

– Снова вы?! Было же говорено!

Этого старого хрена никто из них ни до, ни после не видывал. Однако, чтобы не вступать в разговоры с ненормальным человеком с ружьем, они заверили, что уже уходят. По всему видать, и омут тоже оказался каким-то нужным сооружением, хотя был не похож.

Был еще более вопиющий случай: берег, по которому они шли, вдруг оторвался от большой земли и потащился куда-то по третьему пути, так что в итоге они оказались на узкой, метра два шириной, полосе земли прямо посреди канала. Впереди был тупик, а в тупике стояла сторожка в полоску – некоторые были наведены краской, некоторые образовались от выбитых досок. Из сторожки вышел такой шкаф, куда там Илье Муромцу. Ружье в его лапах казалось спичкой или древком от швабры. Дядька уставил дуло и сказал:

– Вы… вы…

Ольга быстро отрапортовала:

– Мы ничего. Уходим.

Сторож кивнул:

– Ага. Точно, – и завершил мысль: – Идите. И чтоб я вас больше не видел.

Ребята исполнили поворот «все вдруг», и лишь Анчутка, которому было скучно, вдруг спросил:

– А с чего это?

Но Муромец оказался не промах, тотчас нашелся:

– Потому что в мою смену ни-ни. – И ушел в сторожку, невесть как поместившись там весь.

За исключением нескольких таких казусов, удалось целых пять дней идти спокойно, ночуя неподалеку от берега. На шестой день Пельмень взбунтовался и заявил:

– Ну, граждане, хорош. Сколько можно шагать как верблюды.

– У нас поход, – напомнила Ольга, – или нет?

– Поход, – поддакнул Яшка, намыливая самому себе шею (грязь толще сантиметра никак не хотела отваливаться сама собой), – но можно было бы уже отдохнуть.

– А мы чем занимаемся? – поинтересовался Колька, вешая над огнем чайник.

– Я ничего, – невнятно и немедленно открестился Анчутка, но Пельмень настаивал:

– Давайте уже где-нибудь осядем хотя бы дня на два. Зачем я все это рыболовецкое барахло с собой пру?

Ольга хотела идти дальше, Пельмень с Анчуткой – осесть, Кольке было все равно, но от него явно ожидали какого-то решения. И потому Пожарский предложил: пройти до следующего пункта, куда на почту должны прийти деньги, и если там понравится, то встать лагерем. Ольга спросила, что за пункт, Пельмень почему-то обозвал ее кулемой. Гладкова удивилась, Колька спросил:

– А по шее?

Пельмень спокойно объяснил:

– Можно и по шее, но вообще-то не за что. Кулема. Поселок так называется, в который я следующую порцию денег отправил.

Анчутка, от которого скрывали эти финансовые операции, тотчас сообразил, для чего все это было сделано. Обиделся, хотя виду не показал.