Опасный привал

Глава 14

Пельмень, остыв и застыдившись своей злости, предложил:

– А что, если махнуть на ту сторону канала?

– Каким это образом? – спросила Оля. – Возвращаться через шлюз? Неохота.

– Вплавь – сразу нет, – предупредил Колька.

– Сделаем плот и сплавимся прям по дюкеру.

– По дю-керу?! – перепросила Гладкова.

– Ну да, а что? Он же как дорога под дорогой. Свяжем плот, сплавимся на ту сторону и спокойно себе поудим, без всяких этих умных. Никто и не увидит, ага?

– Так можно? – неуверенно спросила Оля.

Колька тоже с сомнением разглядывал дюкер: бетонная громадина так низко нависала над водой.

– Не бе, – утешил Пельмень, – я смотрел уже: лодка не пройдет, осадка большая, а плот пройдет. Течение там слабое, но нас протащит. И лежать надо будет, плашмя, чтобы не расшибить башку о свод.

– Тогда я с вами, – заявила Оля. – Яшка, а ты?

– Ага, как же, – съязвил он, – а палатку и прочее вот так и оставим. Тут бродят всякие разные.

Боялся ли Анчутка за общее добро, опасался ли лезть невесть куда – было неведомо, в любом случае замечание было справедливое, никто не возражал. Тем более что Яшка принял самое деятельное участие в постройке плота, хотя делал частые перерывы на то, чтобы отбежать «в кустики», булькал там и возвращался каждый раз все веселее, бодрее и молчаливее. То есть под нос себе мурчал, но рта не открывал.

И вот ближе к вечеру отчалили, погрузившись сами и погрузив рыболовный скарб. Плот получился хороший, нигде ничего не отваливалось, вода не пробиралась, и осадка была мала даже с полной загрузкой. Течение у входа в дюкер подхватило их легко и плавно. Все разом распластались на плоту. Когда перед ними открылся зев дюкера – низкий, темный, эдакая махина врезается в землю, утягивает под толщу воды, – тут и у Пельменя мороз пошел по хребту. Стало так резко холодно, что волосы на руках встали дыбом. Свет остался сзади, сменившись гулкой, давящей темнотой. Воздух стал спертым, пахнущим сыростью, ржавчиной и гнилой водой. Звуки изменились: тихое журчание сменилось навязчивым, упругим плеском, который гулко отдавался от сводов, находившихся буквально в сантиметре от их спин.

Они лежали, затаив дыхание. Плот влекло ровное, неспешное течение, перепад уровней в дюкере был небольшим.

– Жутко тут, – прошептала Оля, и ее шепот гулко разнесся по трубе, вернувшись к ним приглушенным эхом.

Казалось, они провалились в другой мир, где нет ни времени, ни пространства. А потом вдруг это ощущение сменилось нарастающим, все заполняющим гулом. Сначала далеко, а потом все ближе и ближе, пока бетонные стены не задрожали, передавая мощную вибрацию.

– Баржа идет по каналу, – крикнул Пельмень.

Стало еще страшней. Казалось, что громада судна сейчас обрушится на них, раздавив вместе с этим хлипким плотом. Гул стоял оглушительный, но длился он недолго. Впереди замаячил свет – неяркий, вечерний, но такой желанный. Течение мягко вынесло их из-под бетонных сводов в открытое пространство небольшой реки.

После давящей темноты дюкера даже сумерки показались ослепительно яркими. Воздух был свеж, а сзади, по каналу, под которым они только что проползли, почти бесшумно шел очередной буксир, толкая груженую баржу.

– На берег давай, – скомандовал Пельмень чрезмерно громко, но тотчас снизил голос и указал курс: – Там вон, пологий. Должна быть хорошая глубина.

Плот мягко скользнул на травянистый берег, вытащили его, привязали. Разложили костер от комаров, Пельмень, забрав свои снасти, с многозначительным видом удалился в сторону, на место, которое он выбрал заранее и с которого собирался задать перцу крупной рыбе, а ребят оставил одних. Колька, ясное дело, свой брат-рыбак, но ему предстоит утомительное шефство над Ольгой. Она тоже свой парень, но умеет только чистить и есть.

Ночь подкрадывалась, звезды всё ярче, костер с лапником пускает дым, отпугивая кровопийц и тьму. Тепло. Не так прет свежестью от канала, как с самого его берега.

Колька устроился рядом с Ольгой, достал жестянку с червем:

– Готова?

– Ну как сказать…

Пельмень из своего закута как-то услышал и Олю, и сомнение в ее голосе, прикрикнул:

– Нечего, нечего! Раз пришла на рыбалку – учись червя насаживать!

– Разберемся, – пообещал Колька и, покопавшись в банке, извлек смертника, принялся показывать: – Берешь аккуратно, чтобы не помять, а теперь р-р-раз! И он уже на месте. Оо-о-оль?

Гладкова разожмурилась:

– А?

– Червяка, говорю, бери.

– Что, прям оттуда?

– Оттуда.

– Хорошенькое дело.

Она заставила-таки себя повозиться в земле, вытянуть целую вязанку этих тварей, стряхнуть лишних – и теперь один червяк, извиваясь, казалось, с укором таращился прямо в душу. Колька снова начал, тоном учителя Курочкина:

– Ну вот, теперь аккуратно, чуть выше… ну это, головы, чтобы он не сбежал…

Коварный зверь как-то по-особенному энергично дернулся, Оля сказала «Ай», пальцы сами собой разжались, и червяк, шлепнувшись на траву, умчался в чащу, всхрапывая как дикий мустанг.

– Нет, Коля. Давай ты сам, а? Не могу.

– Сразу бы сказала, и нечего время было терять. – Колька сноровисто изготовил наживку из менее борзого червяка, протянул удочку: – Плевать сама будешь или мне?

– Справлюсь, – пообещала Оля. И не обманула.

Колька показал, как забрасывать, и отошел в сторону, чтобы не мешаться. Он уже успел натаскать плотвы и пару порядочных, граммов по триста, карасей, достойную рыбу. Пельмень сидел тихо, только характерная возня и плеск свидетельствовали о том, что у него тоже прет.

И тут Оля, которая как-то очень часто доставала, смачно плевала и забрасывала, подала голос:

– Коль, у меня что-то зацепилось.

– Вынь и перебрось, – посоветовал он. – У самого крупная поклевка.

Ольга собралась так и сделать, но леска не шла. Более того, чувствовался рывок, потом еще один, тут и поплавок дернулся. Неопытное сердце Оли барабанило в ушах, она с усилием подтягивала леску, ощущая, как растет сопротивление. Кто-то там, под водой, отчаянно боролся за свою жизнь. Оля, не выдержав, дернула – и из темной воды взмыла серебристая толстая тушка!

Гладкова, не выдержав, взвизгнула, Колька глянул и присвистнул:

– Ничего себе карась. Да еще крупный, на полкило, не меньше. Снимай его.

– А как, как?!

– Ну подпусти к себе, как на качелях, и снимай. А то давай я.

– Нет уж! – Ольга, гордая своей удачей, шикарно качнула удочкой, серебристая тушка порхнула к ней. Но как только она попыталась ухватить улов, он ловко дернулся, сорвался и пулей рванул в глубину, оставляя за собой лишь едва заметную рябь.

Пельмень подал голос из-за тростника:

– Ушел, что ль?

– Да! – чуть не плача, ответила Оля.

Андрюха флегматично одобрил:

– Ну и пес с ним. Все равно костлявые.

Колька, оставив удочки, подошел, наживил червяка на опустевший крючок и, ободряя девушку, чмокнул в макушку. Оля, вздохнув, забросила удочку. Правда, больше она ничего так и не поймала, а вскоре и вообще задремала. Покачивающийся поплавок притягивал глаз и усыплял, как маятник гипнотизера.

Растолкали Олю уже глубокой ночью. Она так и спала себе, строго вертикально, а от червяка не осталось и кусочка.

– А? Что?

– Все спокойно, – утешил Колька, показывая ведро, в котором было тесно, как в метро в час пик, – вот, наутро можно пожарить. Или засолить воблу и плотву. Соли навалом.

– Соли да, навалом.

Пельмень вышел из своей засады, весь бугристый от комариных укусов, глаза красные от табака и неморгания, зато обвешанный разного рода трофеями. Может, он и специально все развешивал? На плечах – с десяток крупных карасей, блестящих, упругих, словно броня, через грудь – леса с цепью серебристой плотвы.

– Во. – Оля искренне показала большой палец.

– Смотри, как бы плот не потонул на обратной дороге, – подтрунил Колька.

Пельмень то ли не понял, то ли сделал вид:

– Cамая тяжесть своим ходом пойдет. – И поманил с собой.

Они прошли в то место, где Андрюха священнодействовал, сокрытый от мира. Это была полянка под нависшей ивой. Тень, падая на воду, придавала ей вид таинственный, казалось, что дна на этом месте вовсе нет. Да и берег был такой-то ненадежный, точно ходил под ногами.

– Смелей, – ободрил Пельмень, – не потоните, я тут сколько простоял.

Когда подошли к кромке воды, он с самым небрежным видом чуть приподнял садок. Вода в нем, казалось, сгустилась, заходила плотными волнами, заблестела в рассеянном свете нарождающегося месяца. Она свивалась и развивалась, потом вывернулась и глянула настоящими живыми глазами.

И снова Ольга взвизгнула:

– Сом?!

– Молодой, – с отцовской гордостью уточнил Андрюха.

Ох и красив! Блестящая кожа без чешуи казалась бархатной, переливалась то глубокой зеленью, то почти что текучим шоколадом. Он не метался по садку, как плебейская рыбья мелочь, а высокомерно покачивался на воде, лишь изредка двигаясь, точно от сдерживаемого нетерпения.

– Ох, хорош, – выдохнул Колька.

Андрюха обратился к Ольге:

– Хочешь выпустить? Они красиво уходят.

Ольга молча кивнула. Пельмень распустил узлы, освободил длинную леску и, взяв рыбу обеими руками, под брюхо и у головы, осторожно вынул из садка.

– Не бойся.

Оля послушалась. Кожа сома была скользкой и прохладной, а глаза, большие и серьезные, смотрели так осмысленно, будто уже смирились с участью и прощались с жизнью.

– Пускай, – скомандовал Андрюха.

Оля опустила сома в воду, он неторопливо, точно раскланявшись, красиво ушел, как принц крови со скучного приема.

Некоторое время стояли молча, торжественно, потом Оля спросила:

– Это чтобы потом побольше поймать?

– Ну есть такое поверие, – признал Пельмень, человек, ни в чем отвлеченном, неосязаемом не замеченный, – а так… не знаю. Красиво же. И, встряхнувшись, добавил: – А! И так жрать есть что.

Потом они собирались в обратный путь. А Оля почему-то радовалась этому маленькому соминому счастью. Может, и недолгому, может, попадется кто-то менее добрый, чем Андрюха, зато сейчас скользит этот сомик, мотая себе на скользкий ус – не вестись на бесплатных червей, даже если их много.

Обратно плыть было уже не так страшно, уже не так пугал и вход дюкера, и запах казался менее опасным – не более чем как опустить лицо в колодец и вдохнуть. И плот снова вышел наружу, под сказочный шатер ночи, и она, ночь эта, казалась ужасно светлой, хотя луна только нарождалась.

Все было тихо, только костер почему-то не горел. Заснул, видать, Анчутка, не дождался.