Опасный привал

Глава 9

Новолуние. Темно. Колька спешил, спотыкаясь о вылезающие корни, вспученные кочки, и каждый неловкий шаг отдавался там и сям: то в боку, то в колене, которое в бою неловко влетело в землю. Теперь распухло, горит и даже поскрипывает.

Отменная ночь. В такую ночь ходить бы да радоваться. В густом лесу за водохранилищем дрыхнет себе давешняя мамаша-лось со своим голенастым теленком, насмешничает ушастый филин, под ногами наверняка путаются ежи, фыркают, деловито ворчат, пробираясь сквозь густую траву. «И только людям не живется спокойно», – тут Колька эти бабские мысли изгнал. С позором. Не до философий. Интересно, будет ли рыжий один или сейчас Пожарский огребет от всего коллектива.

Колька не боялся, хотя ни малейшего желания тащиться на стрелу не было. Но и мыслей не ходить не возникло. Банда явно как змея – где голова, там ж… то есть все остальное. Таким образом, если Швах, как побожился, придет в ивняк на разговор, то в другом месте его не будет, стало быть, не будет и всего кагала. То есть ребята в лагере, и прежде всего Оля, будут в безопасности. Тут всплыла мыслишка, холодная, как снулая рыба: «А что, если подлец? Если сам бугай ландышный придет на берег, а своих отошлет к нам туда?» Свистнут подмогу со всего поселка, пойдут добивать.

Нутро обдало ледяным страхом, но Колька, не ощущая никакой уверенности, все-таки твердо решил: нет. Если человек лезет в бутылку только потому, что обозвали фрицем, – не может быть фуфлом окончательным.

Или может?

– Хорош, – сказал Колька вслух, скрипнул зубами, запнулся о невидимую щербину меж плит дамбы, вызверился: «Сопля ты зеленая! Всего-то на местечковый мордобой вызвали, не на амбразуру!»

А тут еще увидел Колька, что в будке, на шлюзе, горит свет. То есть функционирует гидрорухлядь, и даже охрана есть. Хороша охрана, со своим свободным графиком… да. Ну это все ерунда, а где же основной-то?

Ивняк, о котором сказал Швах, – вот он, густой стеной идет вдоль канала, и дальше за ним остатки ограды, бетонная дрянь да торчащие арматурины. А самого рыжего не видать. Колька шел, удивлялся и, лишь когда поравнялся с одним особо густым кустом, услышал тихое шипение:

– Я же сказал: в тени иди! Лезь сюда.

Колька остановился, уставился в сплошную темень и зелень:

– Куда лезть?

Сплошная стена расступилась, показалась рыжая голова:

– Шевелись, ты.

Колька, прикрыв глаза рукавом, нырнул в кусты и оказался на укромной поляне, типа Яшкиной «дачи», но посолиднее. Чисто, посреди – обустроенное, неоднократно используемое кострище. Два бревна лежали друг напротив друга, на одном сидел Швах. Теперь Колька видел, что не одному ему досталось. Кривясь, потирая то шею, то бок, враг прихлебывал из пузырька – из него-то и несло ландышами.

«Одеколон хлебает для бодрости?» – Колька выбил из пачки папиросу, чиркнул спичкой и, пользуясь случаем и дополнительным светом, огляделся.

Швах все правильно понял, оскалился улыбкой:

– Тут нет никого.

– Где ж все?

– Тебе кого надо? Я сказал: один.

Нога разнылась не по-детски, Колька плюнул, плюхнулся на бревно напротив. Посидели молча. Понимая, что пришла пора что-то делать, разом поднялись – и одновременно охнул Колька, разминая колено, и выругался Швах, потирая грудь.

Положение было дурацкое. Кто из двух инвалидов начнет?

Колька не желал, потому что первым не бил, да и не он стрелу назначил. Швах медлил неизвестно почему. Только ведь время шло, ночь перевалила за середину, и Пожарский, подавив зевок, спросил:

– Так и будем торчать как сливы?

– Какие сливы, где?

– В заднице. Раз нет настроения махаться, так я пошел?

– Струсил?

Колька зевнул наглее, в лицо:

– Не-а. Спать хочу.

Швах, задрав рыжие брови, смотрел на противника как на диковину, сказал сам себе:

– Славный такой. Наглый, как обезьяна. Вы чего вообще сюда притащились?

– А что, берег купленый?

– Нет, но гидрообъект.

– Вы ж тут ходите-сидите – чего другим нельзя?

– Нельзя.

Кольке надоело препираться, он весело подначил:

– Тут что, только для дойчей?

Ну, конечно, Швах ударил. Колька уклонился, ухватил его руку, от усталости шевелился медленно, враг вырвался. Драка завязалась, но так себе, без воодушевления, с перерывами на то, чтобы отойти и позорно угомонить отдышку.

Сил не было у обоих. Швах бил неточно, мято, вяло. Колька захваты делать и не пытался – понимал, что не удержит. Лишь раз получилось подсечь, но не дожал, и рыжий устоял, пусть и запрыгав на одной ноге. Ускакал, но, оступившись, сам повалился на землю, лежал на спине, грудь то надувалась как меха, то опадала чуть ли не до земли.

Колька спросил:

– Ты вообще здоров?

Тот просипел:

– Не твое дело.

– Прям ща, не мое. Сдохнешь, а мне отвечай. Давай руку. – И, поскольку Швах не думал подчиниться, Колька ухватил его за запястье и поднял.

– Отвали, – обрушился тот обратно на бревно, переводя дух.

Колька уселся на другое бревно, закурил, заметил уже по-свойски:

– А ведь вроде умный мужик. Если б у нас в районе гостей обули, мы бы сами за такое уши оборвали, а ты крышуешь. Что скажешь?

Заметно было, что Шваху есть что сказать, но воздуха не хватало. Колька одобрил:

– Молчишь – молчи. Только имей в виду, понты – они для здоровья вредные. Ты вон на ладан дышишь, а все в бутылку лезешь. И было бы за что, а то за фрица. Так – нет?

Снова на этом поганом слове Швах дернулся, но Колька только ладонь выставил:

– Ой, да остынь. Меня самого так облаивали.

– Те-бя? – протянул Швах. – За что?

– Батя мой в плену был. Почти что, – Колька скривил рот, – личный друг Гитлера.

– Вот оно что. И где он теперь?

– Инженер. Работает.

Швах вроде бы не поверил:

– Да ладно, отмылись, что ли?

– В смысле?

– Оправдали?

– Да, реабилитировали.

– И как же?

– Похлопотал наш начотдела.

– Мент? Пустой номер. Просить за расстрелянного, ха.

– Его не…

– Я не про твоего начотдела… да что там, один хрен. Каждый за свою шкуру дрожит.

– Наш милиционер за чужие, а вам что, не повезло?

Снова Швах помедлил, точно сомневаясь, но заступился за своего участкового:

– Участковый какой есть, другого нет. Если не уберетесь – познакомитесь.

– Уберемся, как соберемся. Мы ничего плохого не делаем.

– А тут вообще нечего делать – ни хорошего, ни плохого. Нечего тут шастать.

– Ну вы-то ходите, – начал было Колька и, не сдержавшись, прыснул: – Закруглили разговор. Слушай, у меня отпуск. Нет желания ни драться, ни убиваться. Если тебе перед твоими надо фасон выдержать, треснуться о бревно пару раз.

Швах насторожился, сказал:

– Тихо. – И, поднявшись, высунул нос наружу, на набережную.

Колька почему-то решил, что тот высматривает своих. Но нет, Швах не глядя махнул ему:

– Сюда. Выходишь первым, развернулся и чеши прочь от шлюза. В тени держись, понял?

– Зачем?

Рыжий повторил:

– Держись в тени. Тебе на каком языке повторить? – Он, уцепивши Кольку за предплечье как собака-овчарка челюстями, проговорил веско, медленно, разделяя слова: – Хотите из отпуска вернуться – уходите отсюда.

Колька скинул его руку:

– Уйдем, как захотим.

Швах спокойно сказал:

– А ты-то взрослый? Ведь ты не один, девчонка за тобой. Пусть с гранатой, но с одной, ото всех не отмахаетесь.

Колька, не ответив, выбрался наружу. Так свежо, так легко дышать и так просторно. Облаков на небе нет, небо развернуто чистое, темно-синее, как бархат, звезды в нем зияют прорехами, на востоке уже начинает розоветь. Канал ровной дорогой шел в бесконечность по обе стороны, красивый, таинственно мерцающий, бездонный. Берега вот видны, неширокая эта рукотворная река. И оттого становилось весело-жутко, хотелось нырнуть в воду и лихо, в несколько десятков гребков преодолеть эту бездну, сгонять на тот берег и обратно.

«А чего ж нет? Пожалуй, что и можно. Освежиться, заодно и мышцы успокоятся», – с этой мыслью Колька выискал место, где можно было бы спуститься к воде, где камни топорщились не так остро. Раздевшись и разувшись, он с разбега ухнул в воду. Колька не особо жирен, но грохот получился оглушительный, так и прокатился по каналу, аж до горизонта.

Медленно, лениво катили волжские воды на Москву. Пожарский сначала плыл не торопясь, наслаждаясь тем, что мышцы перестают ныть, но вскоре меж лопаток начало ломить и ноги начинало прихватывать. Холодная вода, прям ледяная.

Он прибавил ходу, но вскоре почуял, что утомился, решил передохнуть, перевернулся на спину и тут увидал интересное: оказывается, на шлюзе маячили люди. Двое или трое – не понять, потому как темные силуэты. Далеко, слов не слышно, но, видать, скандалят, машут руками, двигаются, как тени в театре, быстро, коряво, но бесшумно, то сливаясь друг с другом, то отпрыгивая, точно ожегшись. Бросились в глаза движения одного – резкие, угловатые, ныряющие, и казалось, что ног у него три. Но вот он взмахнул этой третьей «ногой», покосился, как бы теряя равновесие, падая. Раздался треск как от удара по дереву – раз, и одна из фигур вовсе исчезла, будто невидимый кукловод смахнул ее за ширму, за ненадобностью. Плеснуло точно рыба хвостом, уходя на глубину.

И вдруг – Колька не поверил ни глазам, ни ушам – в чреве шлюза застонало, заныло, заскрипели старые кости механизмов, вода вокруг пришла в движение.

Сначала это была просто рябь. Потом – упругая, набирающая силу тяга. Вода затягивалась внутрь гигантского рта, ринулась в нижний бьеф. Колька спохватился, перевернулся на живот, прибавил ходу, держа курс к берегу, – и тотчас понял: гребет хорошо, с амплитудой, только стоит на месте. Потом и вовсе понесло в другую сторону, к воротам. Течение это было не поверхностным – оно было глубинным, воронкообразным, затягивающим ко дну. Бороться бесполезно, каждое движение – бессмысленная трата последних сил.

И вдруг выстрел – и рядом с головой поднялся фонтан. Бац – второй! Плеснуло у плеча. Бац – третий! У ноги.

Мелькнула отчаянная мысль нырнуть. Но это конец: на глубине течение было еще сильнее, его немедленно засосет в водоворот. Колька пытался не паниковать, греб упорно, отчаянно, но сносило еще сильнее.

Перед глазами стояла картина, ясная, как кино: сейчас его протащит под острием нижних ворот – там, где многотонный стальной нож висит в сантиметрах от бетонного порога. Раздавит. А если пронесет дальше, в саму камеру, ту самую, которая бездонная, только потроха да мозги поплывут по воде.

Он запаниковал, втянул воздух, а с ним хлебнул ледяной жижи, мутной, воняющей солярой и ржавчиной. Забарахтался, инстинктивно пытаясь вынырнуть, но течение ухватило за ноги и потащило ко дну. Ледяная волна ударила в лицо, выбивая остатки воздуха из ноздрей и легких. Дыхание кончилось. Судорогой свело икру, боль неодолимая, парализующая. Колька уже не боролся, его просто крутило и тащило в глубину.

Над головой, приглушенно, сквозь толщу воды, снова грохнул выстрел.

«Конец», – мелькнула последняя ясная мысль.

И вдруг его выдрали из водоворота как репку из грядки, за волосы. Колька успел глотнуть воздуха, и в тот же миг вторая рука толкнула в ключицу. Его крутануло, перевернуло на спину, потащило, но это было к жизни, не к смерти – отдавая течению часть дистанции, выгадывая сантиметры в сторону берега. «Тонем, оба тонем», – точил мозг могильный червяк, но все-таки берег приближался. И вот уже выбрались на берег.

Все тело ныло: полежать бы, покорчиться на сухой, надежной земле, но Швах все волок и волок, прямо по острым камням, и отпустил лишь тогда, когда оба очутились в тени ивняка. Не отпустил он Кольку, а уронил и сам рухнул рядом. Валялись полудохлыми рыбами, судорожно глотая воздух. Колька не глядя протянул руку:

– Николай.

Швах таким же манером плюхнул сверху свою:

– Максим. Ты дурак, Николай?

– Да.

– Я ж сказал: валить по тени. Зачем в воду полез?

– Дурак потому что. И не знал, что шлюз работает.

– Работает.

– Да еще ночью.

– Ночью не должен. Но работает. Фух. – Швах отдышался, сел, охнул, схватился за плечо: – Твою ж… ты здоровый черт, зачем брыкался?

– Я не… – начал было Колька, но тут осознал, что да, был грех, и признался:

– Запаниковал.

– Запаниковал. Говорю же: уходи. Вот пристрелил бы он тебя…

– Кто это вообще?

– Мосин, сторож.

– Он что, больной?

– Больной.

Колька от удивления сел, сплюнул горькую слюну:

– Почему сторож на шлюзе больной?

– Некому больше. Говорят, у него семья в сорок первом замерзла, когда затопили…

– Я знаю.

– Тем более. Ему местные всё писали письма, как бы от жены…

– Он чего, почерка не знал?!

– Она неграмотная у него была. Ну а как вернулся с победой, так и повредился умом. Теперь палит по всему, что приближается к гидроузлу. Охраняет, чтобы снова не затопило.

– Ладно, пусть больной, – разрешил Колька, – патроны почему настоящие?

Швах открыл рот, запнулся, забормотал:

– Кто сказал – настоящие? Обычные это, соль и щетина, – и разозлился: – Да хоть и так – жахнет по голове, мало не покажется.

– Так-то да.

Швах сплюнул, освежая рот:

– Имей в виду, случись что – тебе хана, а ему ничего не будет. И тебя не найдут, разве что по кускам, причем в брюхе у сома.

– Что, есть сомы?

– Еще какие. Только изнутри не оценить. Сегодня же уходите.

Колька привычно перевел разговор на другое:

– Откуда сторож взялся? Не было его тут, вчера еще.

Швах психанул:

– Ты с головой не в ладах?! Тебе что за дело до его графика?! Твержу как попугай: некому больше работать!

– Так болтались там какие-то, на шлюзе.

– И что?!

– Запустили же, один не запустит…

– Умный, да? – помолчав, уточнил рыжий и снова завел: – Хотя бы отойдите от шлюза.

– Да ладно, ладно. – Тут Колька вспомнил о насущном: – Шмутки-то мои – что, тю-тю?

– Если близко к воде оставил, то да, смыло.

Одежды было не жалко, запасная есть, а вот ботинок нет. У Кольки были отменные походные ботинки, на резиновом ходу, с холщовым верхом, отцу какие-то шефные-подшефные подогнали. «Сплавать, что ли?» – но Швах, точно прочитав его мещанские мысли, поднял палец:

– Второй раз я тебя не вытяну.

– Ни-ни, – успокоил Колька, – я тебе и так по гроб жизни обязан. На тебя глядя, не скажешь, что так здоров плавать.

– Фарватеры знаю, – огрызнулся Швах, – вали уж. – И снова напомнил: – Уходите.

Колька махнул рукой и выбрался наружу. На этот раз он шел строго по тени, хотя пяткам было больно и страшно было напороться на гвоздь или что другое. То и дело начинало рвать, колени тряслись так, что укачивало.

И когда почти уже дошел до лагеря, навстречу ему вынесло Ольгу – бледную, волосы растрепанные, шевелятся вокруг головы как клубок гадюк. Она сначала налетела на него, чуть ли не с кулаками:

– Где ты был, негодяй?! – И прочее в том же духе, но, увидев, что имеет дело с полудохлым трупом без штанов и ботинок, немедленно успокоилась, помогла дойти и влезть в спальный мешок.

Все-таки хороший она парень, Гладкова. Только перед сном спросила:

– Кажется, стреляли, не слышал?

Колька сонно соврал:

– А это на болоте уток били.

Ольга еще поворочалась, поворчала:

– Уток, уток! До августа далеко, браконьеры хреновы.

Она угомонилась наконец, уснула.