Опасный привал

Глава 11

Так долго идти не пришлось, добрались быстро. Перешли на ту сторону, где поселок, прошли берегом, потом, по Андрюхиному велению, взяли чуть в сторону и очутились на берегу хорошей красивой реки, которая упиралась в отвесную бетонную стену.

– О как, – удивился Пельмень, – дюкер.

– Что? – переспросил Анчутка.

– А вот, – Андрюха ткнул пальцем, – идет как по небу.

Все глянули и обалдели. Над бетонной стеной величаво, плавно, почти неслышно шел состав – буксир «Москвич», коренастый, черный с красной полосой, с трубой, из которой валил густой дым, толкал перед собой баржи – «Уголь-47» и «Уголь-48». Очень удачные имена: на обеих возлежал грудами блестящий антрацит.

Это все равно что шел себе по дороге, и вдруг оказалось, что небо под ногами, а земля – над головой. Люди взяли и сотворили так, что одну огромную, бездонную водную махину можно поднять над другой, и они мирно расходились, как самые обычные дороги. Суда с достоинством, как по парадной улице, проходили выше их голов, доказывая, что весь этот мир – и небо, и вода, и земля – готов подчиниться человеку, только руки приложить.

Колька, тряхнув головой, пробормотал:

– Ну моща.

Анчутка же, оклемавшись, начал каркать (ну иначе это был бы не Яшка):

– А вот если где-нибудь там в бетоне трещина. Ну совсем такая, маленькая, а все-таки. Вот она год от года будет расти, расширяться, размокать, а потом вдруг р-раз, и отвалится все.

– Что – «все»? – спросил Андрюха.

– Вот эта штука, – Яшка ткнул пальцем, – которая воду держит.

Колька попросил:

– Уймись, а? Делом займись.

– Каким?

– Хворост иди собирай.

Анчутка удалился трещать по кустам. Ольга снова подняла вопрос:

– Ребята, как все-таки с обувью быть?

– А никак, – отозвался Колька, – схожу в поселок и найду.

Она отрезала:

– Один не пойдешь.

Пельмень подтвердил:

– И не пойдет, и не дойдет. Сейчас размер твоей ноги на палочке отметим, я и один схожу.

Тут уже Колька возразил:

– И ты один не пойдешь.

– То есть все не пойдем? – переспросил Андрюха. – А как мы тебя дальше потащим? До следующего города не ближний свет.

– Вы берегом идите, я поплыву, – сострил Пожарский, не подумав, и осекся, поскольку упражняться в плавании на канале не было никакого желания.

Пельмень подтвердил невысказанное сомнение:

– Не доплывешь. Тут еще шлюз, ниже Кулемского.

Гладкова, любительница достопримечательностей, спросила:

– Что за шлюз? Такая же ветхая дрянь?

– Не-а, это будет самый красивый на канале. Кораблики, девчата каменные и прочее искусство. Я-то сам не видел, только в газете.

– А-а-а-а, помню, читала. Только его разве уже восстановили? Я как-то не уследила, думала, еще работают.

– Может, ты с мостом перепутала? Мост, который взорвали в сорок первом, еще восстанавливают, а шлюз уже открыли.

Оставив двух ценителей прекрасного делиться новостями, Колька прошелся по берегу реки. Удивительное место Пельмень нашел, очень удачное. Хочешь – уди рыбу в реке, хочешь – купайся, до шлюза теперь не донесет в любом случае. Далеко проклятый гидроузел.

Правда, и до Кулемы дольше, но это и к лучшему. Если потребуется что в поселке, то до него недалеко, а для приключений – далековато, на полпути станет неохота их искать. Колька взобрался по крутой насыпи, на «перекресток» канала и реки, чуть прошел, спустился к воде. Тут берег был обычный, земля, местами камыши, местами песок, потому Колька шел без опаски, хотелось проверить, какая она тут: такая же ледяная или терпимо. Вошел в воду – в самом деле куда теплее и дно приятнее. Стянув рубашку, принялся полоскать подмышки и тут увидел, что в камышах устроился на стоянку один из его замечательных ботинок.

«О как», – Колька подошел полюбопытствовать.

Ничего, бродяга, даже цел. Резина чуть потемнела, холст местами подернулся серым налетом ила, шнурок безмятежно дрейфовал на волнах. Может, тут где-то второй? Оба подсохнут и будут как новые – проверено. Колька углубился в камыши, но нашел совершенно другое.

Из воды торчало стоймя что-то вроде резиновой перчатки, которую любители наливок напяливают на огромные бутыли. Только «перчатка» была бледная, восковая, с голубыми прожилками.

Это была рука: пальцы скрючены в судороге, лишь указательный торчал поплавком.

Колька машинально обломал стебель камыша, зачем-то потыкал им находку с поганым интересом, точно дохлую кошку, сглотнул. Свежая. Изнутри на запястье видна наколка – вроде бы якорь. «Вроде бы», потому что рисунок был сильно искажен леской, врезавшейся в распухшее запястье. И что удивительно: свободный конец лески не плавал на поверхности. Она уходила в воду, точно кто-то оттуда, со дна, закинул наживку на свет, а теперь подергивал, привлекая внимание добычи. Показалось даже, что вокруг руки расходятся кругами пузырьки воздуха, как от дыхания, да еще так ритмично – раз-два, раз-два.

И тут еще ветер принес запах сладковато-гнилой, ударил в лицо – он-то исчез, подлый, а Колька не выдержал, резко отвернувшись, изрыгнул все, что было ранее поглощено. И поспешил вон из оскверненной воды.

Всплыли в памяти события ночи. Так, спокойно. Если один его ботинок, смытый по ту сторону шлюза, всплыл по эту сторону, еще не значит, что и рука оттуда же?

Только что ж, в канале полным-полно непарных рук? Да нет, куда проще представить, что в камышах дрейфует рука того, кому вчера повезло меньше, чем Кольке. Кого сбросили в воду эти, которые бесшумно скандалили на шлюзе, перед тем как заработали механизмы.

Колька соображал, пытаясь разобраться в кавардаке мыслей: «Может, это и есть сторож Мосин? Тогда кто стрелял? Их там на шлюзе было трое, один стрелял – значит, Мосин, второй огрел третьего «ногой». Костылем, скорее всего, он эдак покачнулся, потеряв опору. Хромой, значит… Что-то плюхнулось в воду, и б-р-р-р».

Он потряс головой, вытряхивая мысленный шум: «Ну а что, если это тут давно плавает? Может, просто рыбак, просто упал с лодки, сом стащил?»

Множество различных соображений, одно другого дурнее, надувалось и лопалось как пузыри на луже. Но здравый смысл настойчиво твердил, что нет, никакой это не рыбак и не плавает он тут давно. Не так выглядят давнишние человеческие останки, уж Кольке ли не знать. И если уж те, что на шлюзе, стреляли по посторонней, незнакомой голове далеко в воде, то почему бы не скинуть в воду того, кто рядом? Ничего не помешает.

«Паскудство у них тут творится в Кулеме. Хорошо, что ушли».

Это пусть в кино да книжках задорные пионеры лезут в любую щель, кидаясь на несправедливости как львы на антилопий навоз. Пожарский давно и отлично усвоил, что это такое: стать без вины виноватым, и что не надо лезть туда, где ничего не понимаешь. Да еще вдали от дома, где нет ни Сорокина, ни Акимова, ни коллектива, который может за него поручиться.

«Валить. Купить любые опорки, хоть лапти, поудить для Андрюхиного успокоения тут ночь и марш-марш к людям. Нормальным людям, не к упырям».

Колька продышался, убедился в том, что ничего наружу больше не лезет, и вернулся в лагерь. Там было все спокойно и хорошо. Яшка покуривал, глядя в небеса. Пельмень распутывал свою леску, которая вечно пыталась изобразить из себя вязание. Ольга отмокала в реке, дрейфовала впалым пузом кверху. Увидев Кольку, приняла вертикальное положение, свистнула:

– Айда сюда!

– Я уже. – Колька присел на корточки у кромки воды, машинально намывая исключительно чистые руки, и прекратил, лишь сообразив, что это ни к чему.

Ольга, взяв курс к берегу, спросила:

– Как там, тепло?

– Нормально.

Она приплыла, улеглась на дно на мелководье, теперь подставляла солнцу золотистую длинную спину:

– Так пошли на канал?

– Нет, – сказал Колька куда резче, чем надо.

Оля удивилась:

– Ты чего это? Почему?

– Незачем.

– Нет так нет, – Оля перевернулась на спину, закинула руки за голову, – и тут хорошо.

– Точно, – поддакнул Анчутка, – а если еще глоток того, что Аглая обещала…

Пельмень, не отрываясь от дела, сказал:

– Имей в виду, за ней участковый приударяет.

Яшка поперхнулся дымом:

– За ней?!

– Или она за ним, – добавил Андрей, – это не считая кума.

– Людно, – пробормотал Анчутка.

– То есть ты участкового видел? – спросил Колька.

Обстоятельный Пельмень пояснил:

– Я видел в здешнем райпо человека в ментовской форме с тремя звездами – значит, скорее всего, это местный участковый. Кому ж еще быть?

– Ну да. Слушайте, вы идите уже, а?

– Идем. Сейчас только мерку с тебя снимем. – Пельмень срезал пару палочек, замерили Кольке одну пятку, потом вторую, сделав на уровне больших пальцев зарубки. И ушел вместе с Яшкой.

Пожарский завалился на траву, прикрыл было глаза, но тотчас открыл – так и маячил под веками этот чертов «поплавок» с якорем. Оля, устроившись под мышкой, поцеловала его в угол рта:

– Ты чего-то какой-то не такой.

– Какой «такой»?

– Надутый, что ли. Старые раны болят?

Колька ответил, почти честно:

– Не-а, ничего не болит. Ноет и тянет, но не болит.

– Ну не хочешь – не говори. – Ольга перевернулась на спину, закрыв глаза, перевела тему: – Мне кажется, я наотдыхалась и наспалась на целый год вперед. Даже вроде бы стала плоская, как вобла.

– До этого далеко. А что наотдыхалась – так это ненадолго. Вернешься обратно – и через неделю устанешь. Тебе тотчас найдут заботу. А сейчас отдыхай, пока можно.

Ольга снова перевернулась на живот, глянула пытливо:

– А мне все-таки кажется, что что-то случилось и ты опять что-то недоговариваешь. У всех у вас какая-то болезнь, честное слово, как ни спросишь – все хорошо, прекрасная маркиза, а потом среди ночи подваливают какие-то… Зондеркоманда!

Колька, не сдержавшись, хохотнул, но решил заступиться:

– Это у него морда фашистская, сам он неплохой человек.

– Станет неплохой гостям морды бить. Да еще ни в чем не виноватым. – Ольга прищурилась: – Или виноватым?

Колька тотчас соскочил с темы:

– Я за Яшку не ручаюсь.

– Даже если он за кем-то ухаживал – все равно не повод морду бить. Да местные тоже хороши, Андрюха про деньги и почту рассказал – это же подсудное дело!

Колька на этом успокоился и решил заняться более приятными вещами. Ольга, смеясь, отбивалась, но без особого рвения. Долго ли, коротко ли, но, как всегда, в самый неподходящий момент вернулись Андрюха и Яшка.

И Ольга сразу насторожилась: и эти двое были какие-то «не такие». Правда, Пельмень первым делом протянул то, за чем ходили, – пару ношеных, но крепких сапог:

– Кирза, другого нет.

– Ничего и не надо. – Колька намотал портянки, влез в сапоги. – Прямо впору, спасибо. Это чего у них, в райпо запасы есть?

Сумрачный Пельмень сказал:

– Нет. Там не было. Участковый принес, сказал, с погибшего товарища. Даже денег не взял.

– Спасибо.

– И велел уходить, – закончил хмурый Анчутка.

– Велит – уйдем. Завтра же и уйдем.

Ольга заметила:

– Честное слово, у них других дел тут нет, как людей гонять? Мешаем мы кому, что ли? Вот я пойду завтра в поселковый совет комсомола…

– Не пойдешь, – отрезал Пельмень. Ольга вздернула брови, он спохватился, протянул котелок: – Олюнь, поставь, пожалуйста, чайку.

– Это котелок, – высокомерно поправила Гладкова, но посуду взяла и ушла к реке.

Колька выщелкнул из пачки папиросу:

– Спички есть? – И, склонившись над огнем, быстро спросил: – Что?

– Ничего, – ответил Пельмень.

– Не ври. Я ж вижу.

Анчутка не сдержался, затараторил шепотом:

– Черт, идем такие, буксир с баржей шлюз прошел – и такое всплыло! То рука, то нога, все бурлит! Куски по воде.

Колька, осознав, переспросил:

– Куски трупа в канале видели?

Пельмень, косясь в сторону Ольги, проговорил:

– Толкач баржу вел. Со щебнем. И из-под его винтов вот это все и выперло.

– Мясо-кровь, рука с леской, – просипел Яшка и добавил: – Идет.

Все захлопнули рты, Ольга в полном молчании вплыла на костровую поляну, почуяла неладное, уперла руки в боки:

– Слушайте, вы, хранители моих нервов! Можете по-людски сказать, что стряслось? На ваших мордах лиц нет!

Андрюха-кремень самым обычным голосом ответил:

– Чего стряслось? Ничего не стряслось. Я ж рассказал: участковый…

– Неинтересно, – оборвала Ольга. – Из-за участкового такие морды не корчат. Что случилось, я спрашиваю?

И она впилась взглядом в Анчутку, в самого неустойчивого по характеру. И он было затрясся, уже готовый вывалить то, о чем молчалось. Пельмень незаметно, но очень больно ткнул его в мягкое место, и Анчутка ойкнул.

Ольга заявила:

– В следующий раз придут вас месить – я в кустах отсижусь, так и знайте.

Распили чай в грозовом молчании. Потом Оля свирепо принялась наводить порядок, мстительно погнала Анчутку драить с песком кружки, котелки.

Пельмень, сохраняя на физиономии вид спокойный и чуть насмешливый и почти не шевеля губами, доложил:

– При участковом было тихо, а без него бабы трепались: последний шлюзовой механик пропал.

И это все, что удалось доложить, – вернулись эти двое. Причем Ольга сообщила:

– К нам еще одна делегация чешет.

– Наши шпанюки? – почти по-родственному уточнил Пельмень.

– Нет, – возразил Анчутка, – какая-то вязанка мелочи с халдеем.

– И не стыдно! – Оля пояснила, улыбаясь: – Ребята идут. С преподом. Наверное, кружок фотографов.

Бдительный Андрюха немедленно указал на непорядок:

– Что им тут делать? Режимный объект! Пусть валят отсюда.

– Ох, хоть ты не начинай! – горячо попросила Гладкова.