Опасный привал

Глава 18

Когда собрали все, что удалось найти и отобрать у подлецов, ребята привели в порядок местность: осколки, бумаги, тряпки схоронили под выворотнем, окопали кострище. Поляна перестала походить на поле боя.

Пошли потихоньку обратно. Андрюха, отдуваясь, никак не мог уняться, ворчал:

– Окуни красноперые! Мародерствовать при живых хозяевах! Да мы и в войну таким не промышляли. И куда участковый смотрит? Драть некому.

Колька был согласен: «Между прочим, некому. Сколько мы тут, а из нормальных мужиков, которые в силе, – только участковый. Курочкин-то полудохлый».

Еще где-то был ненормальный Мосин, но его так никто и не видел, то есть он не в счет. К тому же по словам Шваха выходило, что он вроде бы старик.

Пельмень продолжал острые обличения:

– Сом-то хорош! На шлюзе стрельба, драки, руки-ноги по каналам всплывают, истоптанного волокут в ФАП – у нас бы все отделение стояло на ушах, а тут хоть бы хны!

– Наши тоже не всё успевают, – напомнил Колька, – а тут он вообще один.

Андрюха за родное отделение стоял насмерть:

– У нас упырей стольких нет и общественность подключается. А тут что?

– Слушай, мы тоже не правы. Так-то надо было прийти, отметиться.

– Мы – советские люди на советской земле! Нельзя просто поудить, искупаться и идти дальше?! В каждой дыре прописываться – дырам много чести!

– Угу, – сказал Колька, отдуваясь.

Ничего так, тяжеловато нести. Только что мародеров ругали за то, что растащили пожитки, а теперь выяснялось, что барахла осталось много. Вдвоем нести непросто, к тому же солнце раскочегарилось не на шутку. Потом еще Пельмень неудачно портянку накрутил, вкупе со сбившимся каблуком она выводила его из себя. Андрюха злился, ругался, наконец там, где вода подмыла берег и получился удобный песчаный пляж, Пельмень решительно скинул пожитки:

– Все, устал осел.

– Что-то ты быстро, – пошутил Колька, но свою поклажу спустил с не меньшим удовольствием. – Чего там?

– Ногу сбил. – Андрюха стащил обувку, размотал портянки, чтоб уж заодно опустить горящие ноги охладиться. – Смотри-ка, а ведь почти пришли. Жаль, лодки нет, срезали бы.

Они находились напротив того места, где был их лагерь. Вон там, за ивняком, чуть пройти – и уже свои.

С этого берега была видна сама дамба, бетонные плиты сверкали на солнце как новенькие и шлюз был виден как на ладони. На нем снова чем-то занимались. Двое. Солнце било в глаза, освещая фигуры на шлюзе сзади, но было видно отчетливо. У Кольки, само собой, засосало под ложечкой, а тут еще Андрюха, вглядевшись, хмыкнул:

– Гля, Никол. Зверинец на шлюзе, щипаный Курочкин. Смотри-ка, напрыгался по палаткам, а ведь как штык – на работе. А с ним кто? Кум, что ли?

Прав Андрюха. На шлюзе торчали Курочкин, мешок костей на костыле, и Швах. Причем один – и. о. главного по шлюзу, учитель, фотограф и черт знает еще кто, второй – просто шпана шпанская, а казалось, разговаривают на равных. Курочкин, держа что-то на планшете, указывал, Швах смотрел и головой качал, тыча куда-то. Иной раз они смотрели в одну сторону одновременно, потом, как приклеенные, поворачивали носы в другую. В точности как те, на шлюзе. Конечно, далеко, ни слова не слышно, зато видно отчетливо:

Швах набычился, упер глаза вниз – упрямится…

Курочкин смертельно устал, висит на костыле, голова качается, но все-таки не отступает, берется костлявой рукой за плечо парня – что-то втолковывает…

Швах вскидывает голову как конь – Курочкин одергивает руку, поднимает обе ладони – то ли сдается, то ли просит…

Швах скрестил руки на груди, выставил ногу – Курочкин тотчас отступает, наклоняет голову – переживает, сокрушается…

– Как это, игрушка, медведь с мужиком, – хмыкнул Андрюха, – туда-сюда. И чего это они делят?

– Или в угадайку играют, – отозвался Колька.

– Точно, – согласился Пельмень.

Курочкин куда-то укажет, Швах трясет головой, машет рукой – мимо, мол, – и снова механик говорит, а этот упрямится. Курочкин снова попытался то ли приобнять, то ли руку положить на плечо – Швах отпрянул и пошел прочь со шлюза, потирая грудь. Курочкин остался стоять, отдуваясь, – то ли повесил голову, то ли разглядывает что-то внизу.

Пельмень констатировал:

– Расплевались. Конец кина. – Чистые ноги вытер о траву, перемотал портянки, обулся и сообщил, что готов.

Не успели они пройти с десяток метров, по кустам протопали, прошелестело:

– Мимо шлюза не идите. Идите кругом.

– Это еще что там? – Колька, вглядевшись, позвал: – Выходи, как тебя? Лиза.

Вылезла Лизка, красная, запыхавшаяся, платок сбился на шею, белобрысые косы растрепались, подол, коленки в глине – видать, не раз пришлось на бегу кувырнуться. Пельмень, оглядев ее с головы до босых пяток, спросил:

– Ты нас бежишь спасать?

– Больно надо.

– А кого тогда? – поинтересовался Колька. – Нет, ну правда интересно.

– Не ваше дело, – отрезала девчонка. – Я говорю: у шлюза старшие вас собрались лупцевать.

Колька удивился:

– Швах?

И Лизка удивилась:

– Швах? Швах ни при чем, тут не только он один же.

– Не он тут у пацанов центровой? – уточнил Пельмень.

– Центровой тут Сом, что скажет – то и будет. – Лиза рассердилась: – Я говорю: порежут вас.

– За что?

– Пацанятам шеи намылили. Песни петь заставляли. Вещи отобрали.

– Вещи-то наши, – напомнил Колька.

– А они сказали, что их. Вы чужие, они свои. Я говорю – вы слышали. – Она, развернувшись, собралась дать деру, но Пельмень свистнул:

– Стой.

Лиза глянула через плечо:

– Зачем?

– Спросить хочу.

– Валяй.

– Кто ночью наш лагерь разорил?

– Не знаю. Все?

Колька поднял руку:

– Еще вопрос.

– Ну?

– Почему вы тут все озверелые? Пороть некому?

Лизка не разозлилась, не оскорбилась, ответила спокойно, даже с удивлением – неужто, мол, непонятно:

– Некому. Было шестеро, теперь только трое – Сом, Мосин и… Курочкин. – Тут она поспешно подчеркнула: – Но он ни при чем.

– Хороший Сергей Валерьевич? – чуть улыбнувшись, спросил Колька.

– Это мой отец, – заявила Лизка, справедливо подчеркнув, что папа – большая ценность и не у всех есть.

– Вот оно что. – Но все-таки Пельмень не верил: – На целый гидроузел с поселком всего трое мужиков.

– Так где ж взять, если нет. За войну все кончились. Это еще ничего, если б не Швах – пацаны давным-давно друг друга покрошили. Но и то против него… Так, ну все-все. Я говорю: порежут.

– Посмотрим, кто кого, – успокоил девчонку Пельмень.

Лиза пяткой притопнула:

– Тут не Москва вам! Сгинете – никто никогда не найдет и искать не станет! Много тут вас таких ходило…

Колька прервал:

– А между прочим, чего это ты за нас переживаешь?

Пельмень уточнил:

– Ты-то разве не с ними со всеми, не с Махалкиным?

– А вы дурак, Натан Натаныч, – признала Лиза, тут что-то вспомнила, вынула откуда-то узелок, сунула в руки Кольке и скрылась в кустах.

– Натан Натаныч?

Пельмень отмахнулся, размышляя.

Пожарский развернул сверток, внутри оказалась Олина кружка с подсолнухом.

Сообщения егозы никого не напугали, зато прояснили. Трудно представить, что под боком Москвы может быть такое, но вот, есть. Куча дефективных, которые держат себя хозяевами, и один-единственный участковый.

Прошли еще, Андрюха вдруг сказал:

– Никол, я, кажется, понял.

– Что?

– Ща. – Он бережно извлек из-за пазухи карту, разложил ее аккуратно, чтобы не порвалась мокрая бумага.

Колька посмотрел, куда указывал Андрюхин палец: «Дет. дом».

– А ведь точно, Андрюха. Мы его и видели, с Анчуткой, когда лес добыли для плота. Детский воспитательный дом Крупской.

– Вот так-так, – огорчился Пельмень, – и молчали.

– Да мы все много о чем молчим. Просто к слову не пришлось.

– Затопленный?

– Болото. Тогда все сходится, видать, все они оттуда?

– Как же их не эвакуировали в сорок первом.

– Может, не успели, немец быстро подошел.

– Или вода, – мрачно закончил Пельмень, и дальше шли молча.

Обходили чьи-то бывшие дворы, сараи, замшелые сады и прочее, в одном месте из земли выступал фундамент какого-то капитального здания, расположенный перпендикулярно к каналу, и обрывался прямо в него, как отрезанный. Вот в одном таком узком месте, где так называемая набережная совсем скукожилась, и вылезли эти четверо.

Двое – вроде знакомые по побоищу со Швахом, и еще двое – незнакомые, но вполне крепкие мерзавцы. Преградили путь, один, рябой с облупленным носом, пустил цевкой слюну в пыль:

– И че? Маленьких обижаем?

– Взрослых тоже, – утешил Колька, скинув с плеч лишнее, – которые по дорогам вдоль ходят, не поперек. А что Швах, не пришел сам?

– Плевать на Шваха, – заявил второй, в рваном тельнике, с зубами как у лошади. – Вы нашу пацанву у дюкера обидели. Огребли у шлюза, мало показалось?

Андрюха аккуратно сгрузил и свою ношу:

– Так и вам, гляжу, добавочки охота? Обеспечим.

Третий, который молчал и держался поодаль, докурил, стал подходить вразвалочку, точно на променаде. Колька вовремя уловил подлое движение, и Пельмень подал сигнал «Зекс!» до того, как его атаковали.

Началась свалка. Младшие визжали и лезли под ноги, старшие работали грубо и жестоко. Колька, получив пряжкой ремня по предплечью, огрызался, Пельмень, увертываясь от цепи, споткнулся о кинувшегося под ноги и проморгал удар. Звено треснуло его по затылку. Пельмень осел на колени, глаза закатились. Колька взбесился, отшвырнул одного, второго, ухватив за волосы, треснул о колено.

За спиной щелкнуло, Колька обернулся. Рябой стоял на ногах, в руках пижонски порхала «бабочка». Было красиво. Хромированная рукоять блестит, мечется клинок, со свистом выписывая восьмерки. Пару раз он даже попытался атаковать, и Колька отступил, восстанавливая дыхание, заманивая за собой, давая Андрюхе возможность подняться. А этот поселковый дурачок наступал и ухмылялся как злой клоун. В голове, уже звенящей, мелькнула мысль: «Ну что за цирк ишачий».

Колька выхватил свой нож. Первый выпад отбил, шагнул навстречу, заблокировал запястье с «бабочкой» и рукоятью своего ножа треснул нападавшего по челюсти. Тот ахнул, выронил ножик. Последний из шпанки прыгнул Кольке на спину, тот перекинул его через себя, уложил наземь и занес нож, обозначая удар в шею. Тот заверещал.

– Отставить.

Сказано было негромко, но оглушило.

Это был Курочкин, Кащей, краше в гроб кладут, но лицо такое, что Колька опустил нож, а потом, полминуты спустя – и взгляд. Курочкин распорядился:

– Вы четверо – за мной.

– Чего мы… – начал было один, и учитель прервал: – Вам силу некуда девать, пойдете уголь грузить.

– Они первые начали, – завел второй, но Курочкин не слушал:

– Шагом марш!

Они пошли, ворча, подтявкивая и грызясь между собой как щенки, которых шуганул взрослый пес.

Курочкин протянул руку:

– Отдайте.

Колька колебался. С одной стороны, можно встать в позу: вы не милиция, мы вам не сопляки, а это – вообще не финка. С другой – перед ним преподаватель, больной человек, к тому же… как это Лизка сказала? Он ни при чем.

Если в этой колонии сифилитиков и прокаженных есть хоть кто-то, кто «ни при чем», то его надо беречь, он редкое явление. Да и ножа пусть и жалко, но таких еще наделать можно. Колька, перехватив за лезвие, протянул нож Курочкину. Тот кивнул:

– За ним зайдите вечером ко мне. Нагорная, десять. – И поковылял туда же, куда ушли шпанюки.

Парни отмылись, привели себя в порядок, насколько это было возможно, чтобы не кидалось в глаза. Теперь можно было спокойно идти мимо шлюза – они и прошли, и, когда следовали по «своему» берегу, Пельмень заметил:

– А вот эти могли устроить погром. Не Яшка.

Колька признал:

– Эти могли. Зачем – бог весть, но могли. Борзые.

Пельмень усмехнулся:

– Прям волчья стая. Или свиная. Интересно, сколько их тут еще.

Колька поскреб ногтями подбородок:

– Да сколько б ни было. За Яшкой наблюдать еще, спальник подсушить. До города ведь не дойдем, а как ночевать в сыром?

– Точно. И Яшка станет из себя инвалида корчить. Сушимся.

В лагере их встретили: Ольга с почти что целым брезентом, вполне сносного вида Анчутка, разожженный костер. Было и на чем посидеть: Ольга заставила болящего-скорбящего пойти и наломать лапника. Принялись разбирать спасенное барахло – и выяснилось, что компания снова внезапно разбогатела, пусть и на свои же вещи. Снова были чайники-котелки, были спальники – сырые и грязные. Ольга радовалась своей кружке:

– Ну надо же, даже не помятая! И как ты ее хорошо отдраил, Коля!

В самом деле, кружка в походе стала порядком замызганной, а тут прямо сияла, как главное у кота. Расстаралась Лизка, а Колька пожалел, что даже спасибо девчонке не сказал.

«Спасибо и за кружку, и за предупреждение, если б не оно, застали врасплох, и еще не факт, как бы выкрутились». Но сейчас Колька решил, что лучше скромно сказать:

– Да ладно.

Спальники почистили и разложили на самом солнцепеке, выстроили из починенного брезента палатку.

Колька выправлял котелок на плоском гранитном камне. Проложив ветошку, чтобы случайно не пробить жесть, он постукивал гладким камешком, обкатанным водой, распрямляя вмятины, от краев к центру. Получалось хорошо, только в одном особо упрямом месте Пельмень подсказал:

– Лучше угольком подогрей, потом стучи, и бережнее. Паяльника нет, я б починил.

– И радуйся, что нет, – заметила Оля, – представь, если бы паяльник твой пропал, что бы ты сделал?

Пельмень не раздумывал:

– Спалил бы этот вертеп к чертям. Ну и сел бы.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул Анчутка, и за наглое суеверие был брошен на починку второго котелка.

– Умаялась. – Ольга, закончив со спальниками, завалилась на песок рядом с Колькой, наблюдая за его работой. Полюбовалась немного, потом как бы спохватилась:

– Так это, может, вы голодные? Мы консервами разжились.

– Откуда? Я ж сказал: никуда не уходи!

Ольга объяснила, невозмутимо вытаскивая банки:

– Ой, да ладно, чего с голоду пухнуть? Анчутка тут на хозяйстве охал, я в райпо сгоняла. Ой, да не морщись как дед старый! Соблюдала крайнюю осторожность. Кстати, очень хорошая Аглая… – И, не сдержавшись, схулиганила: – Пельмень, она тебе лично поклон передавала: говорит, чтобы заходил в любое время. Она теперь женщина свободная.

Пельмень крякнул. Анчутка ревниво спросил:

– А про меня как же?

Ольга показала ему язык:

– Тебе ее бывший кум привет передал. Кстати, Колька, кум – это как раз тот самый длинный Швах.

– Он что, там был? – спросил Колька.

– Я как вошла, они как раз разлаялись, – поведала Оля, – я ж тогда еще, на дюкере, видела, как они ругались.

– Как это видела, далеко же? – удивился Колька.

– Я через фотоаппарат, – объяснила Гладкова.

– Что, стояли на шлюзе и ссорились?

– Ну да, она что-то втолковывает, он отбрехивается.

Пельмень, сгребая угли для котелка, пробормотал:

– И чего они к нему все прицепились? То Курочкин, то эта… нагла́я.

Анчутка тотчас встрял:

– Что, тебе не надо? Так я пошел?

– Сидеть, – скомандовала Оля. – Запасные ребра наросли? – Потом снова вернулась к Кольке: – А между прочим, сегодня снова со Швахом ругались на шлюзе. Теперь Курочкин.

– Это-то как услышала?

Ольга охотно пояснила:

– А они в камеру влезли, оттуда эхо как из трубы. А я… ну подобралась и подслушала, чего, раз вопят – не тайна.

Колька возмутился:

– Я ж сказал: ни шагу туда!

Анчутка успокоил:

– Да мы вместе были-то… Вот они торчат такие в камере…

Пельмень вмешался:

– Как это – «торчат»? Плавали они там, что ли?

– Зачем плавали? Воду спустили и ходят себе.

Андрюха аж уши потер:

– Что значит – «спустили»?! Взяли так и спустили?

Анчутка разозлился:

– Нет, блин, выжрали! Сушняк со вчерашнего! Спустили, тебе говорят. И ходят.

– Ни фига не понял, – признал Пельмень, – порядочки у них.

И ушел переживать безобразие в сторону, начищать спасенный чайник. Анчутка продолжил рассказ:

– Вот, а они друг на друга орать начали. То есть рыжий орет: «Всё гоните – акт, комиссия!» А Курочкин ему в ответ, спокойненько: «Надо заактировать на комиссии…»

– Ничего себе, – пробормотал Колька, – прям так?

Ольга признала:

– Дословно не слышали, но про акт, комиссию было. Швах кричит: «Давай комиссию – покажу», а фотограф: «Я и сам могу, как и. о., предварительно для протокола…»

Анчутка перебил:

– Ну да, и рыжий такой: «Врете всё – значит, баста, не скажу». Курочкин: «Без тебя что-то там…» ну, надо думать, управимся без тебя.

Ольга одернула:

– Давай без фантазий. Тебя спрашивают, что слышал, – а ты уж напридумывал. Хотя… а знаешь, Колька, пожалуй, и так. Курочкин вроде бы сказал: «Да, без тебя справлюсь». А Швах его отругал, сдохнешь там, мол, в коллекторе.

– Прям так на «ты»? – уточнил Колька.

Яшка резонно заметил:

– Обычно, когда желают сдохнуть, «ты» говорят.

– А потом что?

– Мы обратно вернулись, чего там, полдня за ними шпионить? Нам работать во надо. – Анчутка с важным видом вернулся к котелку, но то ли резко, то ли неловко повернулся, согнулся и громко охнул.

Оля тотчас переполошилась:

– Что, что? Дышать трудно? Колет?

– Болит просто. Ой, да ничего, я сам. – И в самом деле, сам, без посторонней помощи Анчутка завалился отдыхать.

Колька подумал: «Да уж, с таким до города за ночь не дойти». И еще удивлялся. Дела, однако, чего это они все до Шваха докапываются – совершенно непонятно. Шпана и шпана. Где Швах – и где гидротехника?