Опасный привал

Глава 27

Анчутка нагнал Олю, ухватил за рубашку.

– Что? – сгоряча бросила она.

– Там Мосин.

– Сторож? Тем лучше! Покажет, где воду перекрывать.

– Ружье у него.

– И что?

Яшка потерял терпение, вывалил скрываемое:

– Пуляет он по всему, что движется! Что неясно-то?

– Так это правда?

Как по заказу, послышались вопли, рявкнул выстрел. Яшка уронил Ольгу, сам грянулся на землю, зачем-то пояснил:

– Вот так как-то.

Ольга, зажав рот ладонью, смотрела на то, как падает Швах, как залегли Колька с Андрюхой.

– Яша, что это?

– Мосин, я ж говорю. Тс-с-с.

Они видели, как Колька и Пельмень тащат Шваха на другой берег и туда же ковыляет мерзкий старикашка. Ольга переполошилась:

– Куда их несет? С ума посходили! Бежим!

– Нет.

– Стоять и смотреть?!

– Идем, – успокоил он, – только тихо.

Они крались вдоль берега, камни были скользкие, уже стемнело, поэтому Яшка, который в сумерках видел не хуже, чем при свете, шел впереди, выбирая дорогу, а Ольга – за ним. Был виден свет в будке, но что творилось там, где вход, было непонятно. Но тихо, больше не орут и не стреляют.

Ольга даже начала надеяться на лучшее: «Значит, все разрешилось? Можно просто зайти, попросить о помощи, все хорошо…» Тут Анчутка остановился, подняв руку. Из кустов раздавался чуть слышный отчетливый странный звук: ровное, монотонное шипение. Иной раз на его фоне проскакивали короткие щелчки, потрескивания, подвывания.

Яшка осторожно раздвинул ветки, один прут потянул за собой какую-то проволоку, хвост которой уходил в амбразуру дота, едва выступавшего над землей. Из-под земли и доносились звуки. Анчутка, встав на коленки, просунул в дыру голову, извиваясь, проскользнул внутрь. Потом, высунувшись, доложил:

– Оля, тут такое. Ползи сюда.

– Время же.

– Да ну. Если не стреляют, не орут, значит, все в норме. Лезь.

Ольга повторила Анчуткин маневр, он помог пробраться, встать. Она отряхнулась, потянула носом – пахло сыростью и почему-то духами, розой. Яшка чиркнул спичкой – голые бетонные стены в черной плесени и бледном мхе, а на полу стоит чемодан, к которому шла проволока. Анчутка, по-хозяйски сматывая ее, заметил:

– Медяха. Андрюха обрадуется.

Ольга, открыв чемодан, открыла и рот – рация! Компактная, загадочная, матово-черная, с шайбочками, стрелками, тумблерами с рифлеными металлическими головками, возле которых были выбиты буквы.

– Посвети, – нетерпеливо приказала Оля.

Спичка погасла, и стало темно на самом интересном месте.

– Ух ты. Что за буковки?

– Английские.

Оля щелкнула тумблером, вторым, светящиеся глазки ламп замигали, шкалы приборов озарились зеленоватым светом. Из динамика, прерываемый треском и шипением, пробился голос:

– Readiness is number one. Initiate Protocol. Catfish, catfish, stay in the shadows. Over.[7]

– Цыц, шайтан! – Яшка выдернул из корпуса провод, рация стихла. – Толстый какой. Андрюхе паять не перепаять.

Он смотал провод, на конце которого оказалась небольшая болванка:

– О, еще подарочек. И провод длинный, и олова вон сколько! На два десятка грузил да еще припоя на год.

Оля дунула на спичку:

– Тихо!

Они притаились. Снаружи слышались скорые шаги. Яшка толкнул Ольгу к стене под амбразурой, сделал знак: садись и молчи. Шаги все ближе скрежещут по гравию и, странное дело, легкие, совершенно не старческие. Вот человек совсем близко, и свет ударил Яшке по глазам, Анчутка зажмурился, вскинул руки, плаксиво запричитал:

– Дяденька, нихт шиссен!

– Вылезай, гаденыш. Медленно.

Ольга дернулась было, но Яшка чуть оттолкнул ее ногой и закрыл собой амбразуру, не переставая гнать одно за другим слова, глупые, сопливые:

– Гражданин товарищ сторож, я ж не нарочно. Я ж рыбку удил, а тут дождь. Думал, влезу переждать, тут сухо ведь. Я ничегошеньки не видел, ничегошеньки не тронул, честное пионерское, просто погрелся!

Он жмурился и ныл, кожей ощущая, что его осматривают, прямо-таки ощупывают острые, не стариковские глаза.

– Один? – спросил Мосин.

– Одинешенек! – ныл Яшка. – Один я. Я вообще не с ними.

– С кем?

– А эти вот, рыжий, долговязый и дурак какой-то.

«Ну нахал, припомню тебе», – подумала Оля, а Анчутка продолжал причитать как старая бабка:

– Они там шуруют по своим делам, а я тут, я вообще случайно!

Мосин усмехнулся, звук получился короткий, сухой, как щелчок затвора.

– Почему ж ты тут, если случайно?

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю! Я мимо шел!

– Разберемся на месте. Вылазь, сказано.

Ольга, не удержавшись, дернула Анчутку за штаны, тот, не дрогнув лицом, опустил руку и показал кулак. После этого подпрыгнул, подтянулся и полез наружу. Вот он уже там, на улице, с глазу на глаз c непонятным упырем с ружьем. Оля кожей ощущала: этот человек – самое страшное за весь их опасный отпуск.

Конечно, она не сдержалась, выглянула посмотреть. И Мосин, почуяв движение, тотчас резанул фонарем по отверстию – Оля едва успела нырнуть в спасительную черноту. И снова выглянула, увидела черную широкую спину, уходящую в сторону камеры шлюза. Яшкиной тощей спины видно не было. Оля выбралась и стала красться за ними по тени.

Анчутка боялся как никогда в жизни, а ведь и под бомбами побывал, и от карателей бегал, и ввязывался в такое, что заживо могли закопать. И он был один, никого рядом, кому можно довериться. Андрюха, Колька… Живы ли?

Спокойно. Надо отвести от Ольги этого гада, не до конца понятного, но очень похожего на кровопийцу.

Что будет с ним, Яшка понимал отлично: Мосин вел его убивать, они шли к краю камеры шлюза. Знакомое место. Анчутка бывал там и вынес ценное знание: по поверхности этой стены идут скобы – пусть через одну, пусть многие едва держатся, но если фартанет уцепиться… а чтобы повезло, надо взять себя в трясущиеся руки.

«Не дергайся», – уговаривал он себя. Получалось неважнецки, особенно когда Мосин, кривя рожу в ухмылке, вынул из кармана… кто бы сомневался… Моток лески. И протянул:

– На вот. Намотай на руку.

– Ага. А зачем?

– Мотай, мотай.

– Дяденька, да не надо. Я же не убегу.

– А тебе некуда бежать, – пояснил Мосин, – сам всплывешь, в свое время.

И, наблюдая, с какой готовностью парень накручивает леску на запястье, Мосин дружелюбно спросил:

– На кого ходил-то, на сома?

– Ну, как бы… как получится.

– Не про тебя рыбка. – Он повел стволом. – Закончил, что ли? Вставай на край.

Яшка встал. Вроде бы уже спокоен-сосредоточен, но снизу тьма и такой могильный холод, что нутро все заледенело.

– Последние желания? Покурить, водочки?

– Дядь…

– Ну, нет так нет.

Мосин вскинул ружье и выстрелил. Яшка рухнул в воду.

– Откуда вы такие прыткие, – сказал сторож и подошел к краю…

Ольга вскрикнула, зажала рот. Умом понимала, что Анчутка прыгнул до того, как рявкнул залп, но от ярости кровь вскипела, пелена застила глаза, и все, что Оля видела, – ненавистную спину человека, с глупым любопытством заглядывающего в яму, куда канул Яшка. И Оля без мысли, без плана рванула, руки вперед – толкнуть его, свалить туда же, уничтожить!

Но со стороны поселка послышались звуки мотора, выхлопа, фары осветили площадку как арену злого цирка. Крикнули:

– А ну руки! Стоять!

Мосин мгновенно преобразился, уронил винтовку в воду, вздернул руки, натянул на морду маску старика, страдающего слабоумием, забубнил, гугниво, проглатывая слюни:

– Граждане, да вы чего? Я что ж, я ничего, моя смена, охраняю, а они лезут и лезут. Я ж говорил товарищу Сомнину…

– Он что, жив? – спросил один милиционер.

– Не знаю я, не знаю!

Человек в штатском сказал:

– Заведующая райпо звонила, сообщила об убийстве, где она?

– Не знаю я. Я ж что думал – пропал товарищ Сомнин, я и подумал: опять сом утащил! Он тащит и тащит…

Человек, присмотревшись, спросил:

– Чего это у тебя там, пожарный шланг в землю воткнут?

Мосин блажил:

– А пожар тушу, пожар. Надо охлаждать нутро, а то устает…

Он нес ахинею, и Ольге казалось, что милиционеры уже опускают пистолеты, чуть ли не усмехаются.

Что ж, понятно. Полдня они пилили на вызов по ясному поводу – бытовое убийство из-за бабы и прочее, – а тут мокрый старик, бредящий о сомах, то ли мертвых, то ли живых, пожар под землей.

Ольга крикнула:

– Да не слушайте его! Он убийца! Он человека застрелил! Рация у него спрятана, в доте! Английская!

И осеклась, понимая, что в глазах милиционеров дураков стало двое. Хотя человек в штатском спросил:

– Дочка, обо что толкуешь? Где дот, какая рация?

– Там! – Она махнула поднятыми руками, опомнилась, опустила, указала направление. – Идите сами, увидите. Не верьте ему! Он все притворяется, он не псих, он дамбу подмывает! Там песок и мусор…

Ольга смешалась, но человек, вопреки опасениям, приказал:

– Покажи где. Дегтяренко, Хацкин – сходить, проверить.

Милиционер помоложе других, который держал Мосина на прицеле, вдруг крикнул:

– Сан Саныч! – И бросился к сторожу, но не успел.

Тот, по-прежнему держа руки вверх, успел цапнуть зубами ворот рубахи. После чего задрожал как в падучей, изо рта повалила пена. Он рухнул в камеру.

Яшка ударился о воду жестко, аж вышибло воздух из легких. Но он вынырнул у бетонной стены, нащупал холодное, обросшее слизью железо. Прохрипел:

– Порядок, шеф, – уцепившись, отдышался.

Наверху слышны были крики, выстрелы – наверное, наши подоспели. Ольгин высокий голос – жива-здорова, ну хорошо. И тут, как в замедленном кино, мимо него пролетело тело и ушло в воду. Немедленно – Яшка глазам не поверил – поднялась из глубины широкая темная кожистая спина огромной рыбы. Ленивый мощный взмах хвостом, всполох белой пены – и оба исчезли в глубине. Вода на секунду заалела, Яшка сморгнул, отдышался, нащупал следующую скобу, потом еще и еще.

Он теперь не какая-то тварь дрожащая, он тот, который всегда выходит сухим из воды. И Анчутка заорал, хрипло, как имеющий право:

– Эй! Я живой! Бросьте конец, я ж околею тут!