Опасный привал

Глава 6

Пельмень вернулся к райпо. На улице очередь рассосалась, дверь была плотно закрыта, на ней табличка: «Перерыв 15 минут». «Черт. Неужто раскупили всё?» Андрюха собрался идти обратно на берег канала, хотя бы булку отобрать у козлят, хлеба-то ни крошки!

Но для очистки совести все-таки дернул за ручку – а она возьми и отворись. Изнутри ахнули, завозились, но никто не лаялся, Андрюха и вошел. Глаза привыкли к тени после светлой улицы, но тотчас вновь ослепли, так хороша была эта «тетя» Аглая (ну а еще кто это мог быть?). Она вылетела из подсобки, поспешно запахнула халат, пахну´в жаром и розой, взбила прическу из пепельных волос:

– Вам что, гражданин? Не видите – перерыв!

Пельмень искренне повинился:

– Прощения прошу.

Он к дамскому полу устойчив до бетона, но тут исключительный случай. Лет двадцати, может, чуть больше, а такая вся налитая, яркая, глаза голубые, холодные – аж мороз по коже. Ноздри раздуваются – ох, прям белая тигра!

Она стащила с небес за пятку:

– Так что надо-то?

В подсобке зашуршали. Вышел мужик, встрепанный, в голубой форменной рубахе, ворот расстегнут. Нес перед собой ящик, который аккуратно поставил в угол, затем пожурил:

– Товарищ продавец, не торопите покупателя. Соблюдайте культуру торговли.

Она ядовитым тоном покаялась:

– Ах простите.

Человек снова ушел в подсобное помещение и тотчас вышел, снова с ящиком, но уже одетый в китель, на погонах – три старлейские звезды.

«Оп-па, вот и участковый», – понял Андрюха. Хвост по привычке поджался. Хотя не страшный он тут, приятный мужик, чем-то на Сорокина похож, только оба глаза целы и лоб такенный, видно, что в черепушке много всего шевелится. Пельмень потянулся было в карман за паспортом. Но милиционер ничего не требовал на проверку. Он отошел от прилавка и придирчиво изучал теперь то грустную запыленную деревянную лошадь, то деревянное пианино, то набор кубиков.

Аглая поторопила:

– Надумали?

Андрюха попросил хлебушка, чая, сахара, соли, если есть, то какой-нибудь консервы.

– Консервы вам. Где ж вы раньше были, гражданин?

– Решал различные оргвопросы, – внушительно наврал Пельмень и с удовлетворением увидел: дернулись вверх уголки пухлого розового ротика.

Он сказал с суровым восхищением:

– Окажите содействие, товарищ Аглая. Простите, не имею чести знать ваше отчество.

Она, чуть склонившись и поиграв плечами, заговорила по-иному:

– Откуда же вы меня вообще знаете? Я вас раньше не видела.

Пельмень, покосившись на участкового – тот был далеко, стоял отвернувшись, – тоже подался навстречу прекрасному, дернул бровями, скользнул глазами:

– Слухами земля полнится, вот мы и зашли полюбоваться. На выдающиеся достижения советской торговли.

Аглая тотчас поняла, о ком и о чем речь:

– Так это ваш друг такой, обходительный блондин. – И так волнительно вздохнула-заколыхалась, что у Пельменя голова поплыла. – Что и говорить! Сразу видно столичное воспитание, не то что местная необразованность. Вы передайте ему: настойку оставлю…

– Кх-м, – донеслось от игрушек.

Продавщица фыркнула, вышла из-за прилавка, возвела глаза горе́, как бы в раздумьях и сомнениях.

– Так, и консервы. Как бы все это вам обеспечить? Хлебушек-то есть, и сахар найдем, а вот консервы…

Участковый подсказал:

– Из-под прилавка, как всегда.

– Не практикуем, – колко возразила Аглая и добавила: – Но где-то были. За кастрюлями.

Она подтащила к полке с посудой стремянку и поплыла, как по облакам, вверх по лестнице. Андрюха отвернулся, чтобы не опозориться, – ох уж эти девки со своими подолами-ногами! Твердости хватило ненадолго. Как только Аглаин голосок ахнул сверху:

– Ай, упаду!

Пельмень тотчас поспешил на зов, ухватил стремянку, случайно мазнув взглядом по ножке. И мент, проворный на удивление, был уже тут и схватил за ручку, но не кастрюли. Кастрюля беспрепятственно грянулась оземь.

С порога тихо проскрипели:

– Это чего?

Пельмень машинально убрал руки, шагнул в сторону, мент почему-то сделал то же. Аглая тотчас восстановила равновесие, невозмутимо спустилась, прошла с товаром за прилавок.

– Вот, пожалуйста, что имеется.

Пельмень, делая вид, что выбирает – было бы из чего: лещ в томате, перловка со следами мяса, вечное гороховое пюре, Страшный суд переживет, – ощущал шкурой кумов прожигающий взгляд.

Ясное дело, что это тот самый кум-полуночник, кому другому быть. Интересно. Андрюхин ровесник, но ясно, что Аглаюшка с ним крутит. Если до человека никакого дела нет, так нос не задирают.

– Все возьму, – сообщил Пельмень.

Аглая улыбнулась:

– Вот это покупатель!

В упор не замечая кума – а ведь он был впритык, стоял, опершись о прилавок, – гадюка эта улыбнулась, вежливая и сладкая как мед, и интимно пригласила:

– Приходите завтра за солью. Для вас будет, – а к куму обратилась высокомерно: – В очередь встаньте.

Кум на хамство не ответил, он рассматривал Пельменя. Андрюха тоже смотрел – чего ж нет? Хотя удовольствия мало любоваться на такую дрянь. Ишь, щурь, тощий, вроде бы хлипкий, а широкий и руки длинные, сильные. Пловец? Или гребет. Хотя они тут все должны быть речники. Рыжий, короткие волосы торчат ежиными иглами, и ни на руках, ни на морде ни веснушки. Белый, как молоко.

Ну и главное – вылитый фриц. В точности. Гляделки эти, водянисто-голубые, с черными зрачками-точками, навыкате, но утоплены в глазницах как в двух глубоких ямах. Тонкогубый рот тоже провалился между крупным носом и подбородком, выставленным вперед. Так и представлялось, что оттуда начнет изрыгаться немецкая дрянная речь.

Пельмень расплатился, пошел к выходу, «фриц» ничего, не заступил дорогу. Хотя это и ясно, не при менте же разбираться. Дверь за Андрюхой с треском захлопнулась без малейшего его участия.

«Неспокойно у них тут», – думал Пельмень, шагая обратно к лагерю.

Рыжий остался стоять и молчать. Аглая мельком глянула в зеркало, чуть распахнула халат на груди, поправила прическу, бросила тихо через плечо:

– Ну? Надумал?

Парень ответил так, чтобы не было слышно у игрушек:

– Скажи, зачем тебе.

– Надо, раз спрашиваю.

– Тебе это не может быть надо. Курица велел узнать? Сом?

Она повела плечом:

– Я сама по себе, заруби на шнобеле.

Со стороны игрушек раздалась гнусавая трель, исполняемая на детской флейточке, участковый попросил:

– Макс, это не мне надо. Это надо всем. Мы сможем устранить уязвимость…

– Нет, – отрезал парень.

– Мы восстановим доброе имя отца.

– Отцу уже ничего не надо. – Парень резко развернулся, шагнул к выходу.

Участковый быстро дернул подбородком, Аглая откинула доску, выпрыгнула кошкой из-за своего бруствера, догнала, ухватила за руку:

– Что ты, дурачок? Ну сказала и сказала. Вот и обиделся.

Рыжий смотрел сверху вниз, для постороннего глаза – равнодушно, но опытная Аглая все видела: и дрогнувшие губы, и выражение в бесцветных глазах. Она без колебаний, по-хозяйски закинула красивые руки ему на плечи, потянулась. Участковый, глядя строго в сторону, обогнул целующихся, вышел, плотно прикрыл дверь. Прочитал табличку и, достав химический карандаш, хулигански зачирикал цифру «1».

Пельмень же по дороге к лагерю думал о том, что и за избиение младенцев на канале, и за то, что за кудри дуру на почте отодрал (хотя так ей и надо) обязательно намнут бока, и не только ему. Как пить дать – мелкие пожалуются старшим, а то и в милицию. И те и другие, как выяснилось, имеются. Хорошо, если просто участковый сделает внушение, вроде нормальный мужик. А ну как старшие придут разбираться – так должно быть, так заведено спокон веку, везде.

И вот Аглая еще. И кум.

Не, немедля сваливать надо из этих отличных мест, причем разумно было бы прямо сейчас.

Однако когда Андрюха вернулся в лагерь и осторожно завел разговор о том, что пора собираться, первой возмутилась Ольга:

– Свинство какое! Сам ныл, чтобы осесть, теперь передумал, а мы все тут планы меняй!

– Да я…

– Нет уж! Отдыхать – так отдыхать.

Колька ожидаемо поддержал:

– Уговорились на пару дней, давайте уж так.

Анчутка, кажись, был не в восторге от такой принципиальности. По его испорченной вывеске читалось, что он прекрасно понимает, почему Пельмень предлагает уходить, и лично он готов валить сейчас же. Но Яшка хронический штрафник, его голос мало что значит. Пельмень плюнул и лег спать.