Опасный привал

Глава 17

Дождь закончился, снова солнце в небе и отпуск продолжается – ему-то все равно, идет себе. Тревожно было возвращаться на старое место у чертова шлюза, причем всем. Кольке, Пельменю и Анчутке – потому что они знали все, Оле – за компанию. Она человек умный, проницательный и понимает, когда кто-то где-то что-то крутит. К тому же постоянно упоминается некий Мосин, какой-то опасный человек на шлюзе. Абсолютно все знают, что плохо, когда Мосин на шлюзе, надо держаться подальше от них обоих. Это Оля уже поняла. Были соображения относительно того, почему Мосин – это плохо, и было бы желательно прояснить всё до конца. Но пока было не время да и неохота.

Хороший день складывался.

Они, как в первый беззаботный день в Кулеме, шли по солнечному берегу, вот он раздвоился, повел заботливо прочь от кулемского шлюза. Сам канал сверкал приветливо, вода в нем оказалась не обычной, угрюмой и серо-зеленой, а морской, похожей на малахит да бирюзу. Ветер шуршит в пустом – Колька влез и проверил – густом ивняке, птички щебечут, мелочь рыбья плещет.

В общем, полная безмятежность и нечего надумывать страсти-мордасти.

Да, и на шлюзе – никого. Будка на замке, окна задраены ставнями. Даже створы шлюза выглядят так, как будто давно вросли в дно и понятия не имеют, как это – открываться.

На старом берегу все как раньше. Кострище окопано и присыпано, на месте побоища распрямилась старая трава, наросла и новая. Анчутка, не теряя ни секунды, показушно плюхнулся на знакомую траву и растянулся хворать. Работать он не станет. Колька с Пельменем собрали дровишки для костра, самое удобное для сидения найденное бревнышко предложили Оле.

– Спасибо, – поблагодарила она, оценивая масштабы повреждений палатки.

При дневном свете и на спокойную голову все казалось не так уж страшно. Крупных повреждений, с рваными краями, по пальцам перечесть, остальное – мелочовка. Если бы не комары, можно было бы даже не зашивать, будет вентиляция.

«Глаза боятся – руки делают» – Оля достала нитку и иголку, принялась за починку, начав с самой маленькой дыры. Скоро в мире все перестало существовать, кроме возвращения к жизни этого куска брезента.

Пельмень, чуть полюбовавшись работой девушки, ткнул Кольку под ребра:

– Вот это уважаю. Другая бы бегала-кудахтала: ай-ой, на что ж сесть, куда ж спать, во что одеться. Фартануло тебе с ней.

Колька был согласен, хотя из любви к справедливости напомнил:

– Тоська не хуже.

Пельмень со знанием дела отрезал:

– Хуже. Пошли.

Они отправились к разоренному лагерю у дюкера. И по дороге Колька окончательно уверился в том, что никакого нападения не было. Больше похоже было на то, что Анчутка-подлец дернул настойки на клопах и впал в белую горячку. Колька помнил, как дома новый сосед, выпив лещевской самогонки, с непривычки полночи бегал вверх-вниз по лестницам, гоняя бесов кальсонами.

Каждая дура свое сует в зелье. И бог весть, что намешала неведомая Аглая, которую Пельмень обозвал ведьмой (а он в этом тонко разбирается).

Но раз так, то выходит, что и все остальное – ползанье, жалобы и прочее – притворство. Возможно? Возможно. Он врун, Яшка. И, как ни горько признавать: ворюга. Ведь с чего все началось? Не скрысятничал бы Яшка деньги – может, и не поперлись бы в эту Кулему.

Казалось, что Андрюха думал о том же. По крайней мере, кряхтел, курил, сплевывал, притоптывал на совершенно гладкой тропинке, ворча что-то о сбившейся портянке и негодяе Цукере, который плохо подбил каблук. Колька спросил:

– А ну как он сам?

Андрюха сплюнул, сказал: «Гм», – и все. Пожарский продолжал размышлять, споря тихо сам с собою:

– Но что ж он, совсем без мозгов?

Пельмень вторил:

– Гопака плясать на палатке? Самому себе ребра ломать?

Колька напомнил:

– Врачиха не сказала, что сломал.

– Он жаловался.

– А если врал?

Замолчали. Продолжать думать на эту тему никакого желания не было. А потом, как подошли к разоренному лагерю, другие дела нашлись.

Гнусь и грязь царили тут, после дождя было еще более гнусно и грязно. Кострище превратилось в бурое болото, спальные мешки – все в мокрых глиняных разводах. Отыскали котелки – один смят посередине, нарочно, другой немного. Чайник торчал, вбитый носиком в землю.

Нервы успокоились, страх за Яшку не застил глаза, и в самом деле трудно понять, что тут происходило. Был ли тут кто посторонний? Или все устроил один-единственный с мозгами набекрень?

Колька выковырял из земли вдавленный плоский пузырек, потянул носом у горлышка. Так и есть. Так пахло и от Яшки, когда он помогал строить плот тогда, когда на рыбалку собирались, а он то и дело в кусты бегал. Пожарский вздохнул, потащил один спальник, потом второй, Пельмень подобрал котелки, вынул из земли чайник, выцарапал оттуда же втоптанные ложки. Кружки тоже.

– Живем, – заметил Андрюха, увязывая добро, – вот только Ольгиной кружки нет, с подсолнухом.

Еще раз обыскали всю поляну – нет еще много чего. Полотенец, пары хороших фляг, остатков консервов, крупы. Зато Андрюха нашел свою драгоценную карту, грязную, затоптанную, но чудом уцелевшую. Все иное его мало интересовало, возмущал сам факт:

– Мародеры, Никол. Вот кабаны, а?

– Думаешь?

– А что думать – вижу. Я всего побросал тут с перепугу – коробку с грузилами, блесна-крючки. Нет нигде.

Колька все искал свой рыбацкий нож. В последний раз он им кромсал брезент и почему-то не сунул в голенище, как всегда, а впопыхах куда-то задевал. Жалко было до слез. Пельмень ругался, сворачивая мокрые спальники:

– Суки кулемские, болотные твари. Сколько по стране бродили, никогда не видел, чтобы только хозяин отлучился – и сразу мародеры налетели. Стрелять таких надо.

– Тс-с-с. – Колька поднял палец, Андрюха навострил уши.

А вот и они, соколики. Кто-то чесал через кусты, вообще не прячась, треща ветками и громко разговаривая.

Мужики не сговариваясь схоронились за зарослями. Вскоре на поляну вышли две рожи: подлый Махалкин, второй – из той же шайки. «Прошел урок даром», – понял Андрюха.

Перли они весело, как на работу, не таясь, деловито галдя и чуть не засучивая рукава. Было слышно: «Да чего бояться? Их вчера того…» – «Чего?» – «…все равно никого нет» и прочее. Вышли и принялись растаскивать чужие вещи, да так увлеклись, что не сразу увидели, как на поляне стало людно.

Колька и Андрюха вышли из зарослей и встали, покамест молча рассматривая гадов.

Первым опомнился Махалкин:

– Эта как?

– А так, – объяснил Колька и развил мысль: – Кто ж вас учил по чужим вещам шариться?

– Канальские крысы, – припечатал Пельмень, а потом спохватился, как бы осененный мыслью: – Слуша-а-айте. А это не вы нашего друга покалечили?

Те хором заорали:

– Да че сразу мы-то?!

– Ну да, разве больше некому. – Колька деловито выломал прут из ивняка, пару раз шлепнул по голенищу кирзача (получилось громко и устрашающе). – А ведь товарищ наш в больнице, к вечеру кончится…

Андрюха, тотчас сообразив, продолжил с угрозой:

– …и есть такое мнение, что это вы ему, сонному, переломали ребра и шею.

– Чокнулись! – вякнул второй, не Махалкин. – Это не мы!

– А пускай, – сказал Колька, – передадите кому надо.

Пельмень же обличал:

– Если не вы, откуда знаете, что тут вещи брошенные? Сорока принесла? Ну вот…

Махалкин, который только стоял, насупившись и сопя, просто развернулся и кинулся бежать. Приятель замешкался, потому Андрюха в броске ухватил его за тощую щиколотку и повалил. Что дальше – Колька не видел, побежал ловить Махалкина. Бежал он как лосенок, напролом и дорогу знал лучше, но, конечно, не сдюжил. Колька нагнал, подсек, Махалкин, не сбавляя ходу, шлепнулся на землю плашмя. Колька собирался навалять, но тот уж больно жалко скукожил морду, собрал в старушечий кулачок, залепетал:

– Ну, дяденька же, ну не мы это, не мы…

Но только Колька его выпустил, как тотчас подлец попытался заехать коленом в пах – едва получилось заблокировать удар. Колька увязал гада в узел, аккуратный, но тугой, так что гуттаперчевый мальчик заорал в голос. Ему с берега вторил его приятель, которого, судя по всему, порол Андрюха. Колька сжалился, прекратил экзекуцию, поднял негодяя с земли, приказал:

– Выворачивай карманы. Живо.

– За́раз, за́раз, – приговаривал Махалкин, выкладывая: Андрюхины блесны, несколько кусков сахару, пачку Колькиных папирос, Ольгину расческу, еще что-то. Потом сказал: – А это даже не помню, ваше – не ваше… Ох, растяпа. – Это потому, что вещица, похожая на зажигалку Яшки, вывалилась из кармана и затерялась в траве.

Махалкин сделал движение, как бы падая на коленки, чтобы найти, Колька машинально наклонился, но глаз не сводил – и очень правильно. Махалкин выхватил нож. Надо же так случиться – Колькин собственный.

Это уже наглость. Колька, моментом обезоружив негодяя, уложил его мордой в траву, закрутил ему за спину подлую ручонку так, что тот разорался.

– Я нож для дела делал, не для драки. Уймись, – приговаривал Колька, удерживая за тощую шейку и надавливая, а тот от злости аж землю зубами грыз. – Совсем без ремня одичали? Ни понятий, ни совести.

Проводя одной рукой воспитательную работу, Колька второй подобрал нож, бережно обтер, сунул за голенище. Поднявшись сам, поднял за шкирку Махалкина, потащил обратно к лагерю.

Там воспитательный процесс шел в творческом ключе: вытянувшись во фрунт и закатив глаза к небесам, второй негодник тонким голосом исполнял «С одесского кичмана», а Пельмень, сидя на бревне, слушал и отбивал такты ногой. Увидев Кольку и Махалкина, Андрюха сделал знак, певец послушно замолчал, Пельмень с видом заправского конферансье сказал:

– Рекомендую, ребенок складно поет. А у тебя?

– Сильно фальшивит. – Колька отпустил наконец руку, Махалкин плюхнулся на траву, потирая плечо. – А чего поет-то?

– Утверждает, что они ни при чем, – объяснил Пельмень, – просто пришли поворовать.

Колька язвительно, по-прокурорски поддакнул:

– Не они, ага. А кто же?

– Кто угодно, – бормотал Махалкин, – мы не одни тут. Во, шваховские.

– Не бреши, – приказал Колька.

Второй крикнул:

– Курица мог!

Пельмень поперхнулся дымом:

– Кто?

– Курочкин!

– Фотограф на костылях?! Не завирайся.

– Да он как хлебнет… – начал было мелкий, но наткнулся на взгляд Махалкина и осекся.

– Ой, да слыхали байки про живую воду, – успокоил Колька, – пес с вами. Ладно. Андрюха, тебе всё вернули? Грузила, блесны?

– Ну.

– Так вон отсюда.

Пельмень подтвердил:

– Валите с миром. И только попробуйте еще раз под ноги подвернуться.

Мальчишек как ветром сдуло. Парни продолжили собирать пожитки.