Опасный привал

Глава 16

Ребята еще поотпаивались горяченьким, завернувшись в кусачие и такие теплые одеяла, а потом разбрелись по «опочивальням» – Ольгу водворили на диван. Пельмень собрался было сдвигать стулья, но раскладушка оказалась настоящей походной кроватью, на которой пусть не отряд, но двое могли поместиться легко. Так Колька с Андрюхой и сделали.

Дождь за окном разошелся не на шутку, но под крышей ничего не страшно. Только по тому, как тяжело и дробно стучали капли по шиферу, можно было понять, что за бедствие. И по тому, как колотили в окно ветки, легко было представить, что за ветер там, снаружи.

Но беспокойная ночь не собиралась завершаться мирно. Вскоре Ольга, убаюканная всеми этими стуками, вдруг поняла, что дробь по стеклу выбивается не природного происхождения. Она поднялась на диване, глянула: так и есть. За окном маячило белое, как блин, лицо Анчутки, а сам он отчаянно барабанил по стеклу.

Ольга не без труда справилась с фрамугой, и Яшка ввалился в комнату, весьма бодро для больного. Был он в такой же полосатой рубахе, как и они, насквозь промокший, босой, ноги грязные. Стуча зубами, принялся сразу составлять стулья. Ольга шепотом возмутилась:

– С ума сошел! С ребрами на жестком! Иди на диван.

Яшка себя два раза просить не заставил, без тени сомнения завалился на диван и присвоил одеяло Ольги. Она таким же бесцеремонным образом стащила одно из одеял у обитателей раскладушки и устроилась на стульях.

Проснулась, правда, она все равно раньше остальных, сходила раздобыть воды, заодно выяснив, что Яшкина пропажа из палаты прошла незамеченной. Никто не бегал в поисках, все было тихо.

Гладкова заглянула в палату, где должен был быть Анчутка: там пусто, но беспорядок, окно отворилось и налилось дождевой воды на пол. Оля окно закрыла, раздобыла за дверью тряпку, быстро вытерла все безобразие, аккуратно застелила обе кровати. Не спалось Яшке спокойно или выбирал место помягче, но из четырех коек были встрепаны две.

Гладкова вернулась в их палату, там все еще спали без задних ног. Ну как тут смириться с тем, что за здорово живешь прожигаются драгоценные минуты отпуска! Анчутка больной, трогать было жалко, но эти-то.

Оля попробовала растолкать сначала Кольку, потом Андрюху – они лишь мычали и сдергивали одеяло друг с друга. Орать над ухом Пельменя, закаленного ночевками на вокзалах и в общагах, было бесполезно. Тогда Гладкова скомандовала в ухо Кольке:

– Подъем!

Тоже не подействовало. «Ну держитесь!» – Ольга мстительно сбила задние ножки раскладушки. Ее половина нырнула вниз, край уперся в пол, и оба лежебоки съехали как с горки.

– Это было свинство, – воспитанно заметил Андрюха, не открывая глаз.

Колька был проще:

– Что за… – Но потом увидел, что́ именно возлежит на диване, и задал вопрос, который его больше заинтересовал: – Ты что тут делаешь?

Пельмень усилил вопрос:

– …придурок?

Анчутка, который соизволил проснуться и даже сесть, первым делом сотворил страшные глаза:

– Мужики, не поверите!

– И я не поверю, – добавила Оля.

– Ты несчитова, – отмахнулся Анчутка. – Слушайте: поговорили с этим ментом, он все спрашивал, не принимал ли я чего…

– Чего? – поинтересовалась Оля.

– Ну этого! – Яшка щелкнул по шее. – Я ему: ну было немного, но я ж не мог сам на себе попрыгать! А он так хитренько: знаете ли, с самопального еще и не такое может.

Колька с Пельменем переглянулись. Яшка продолжал:

– В общем, неспокойно. Сплю я дальше, на улице дождь, и вроде как тянет от стекла сыростью. Думаю: чего набираться ревматизьма? Перелег на другую койку. Задрых. Только слышу вдруг – прям сырым в морду тянет и вроде как скрип. Окно скрипит, ясно?!

Андрюха, не сдержавшись, зевнул от души, Анчутка взбеленился:

– Да ты что… ты что?!

– Ничего я, – успокоил Андрюха, – набегался, не выспался. По твоей милости.

И, сняв с бечевки почти сухие шмотки, он открыл дверцу шкафа, целомудренно ею отгородился ото всех как ширмой, принялся переодеваться. Анчутка же продолжил, пуча зверски глаза:

– Я ж серьезно!

Колька, борясь с зевотой, успокоил:

– Я слушаю, я.

Яшка обидчивый, встрепанный, такой, как обычно с перепою, продолжал:

– Так вот, слышу – окно открылось, лезет кто-то в палату, а я глянуть боюсь – и все! И поджилки аж трясутся, распластался как камбала и молюсь. Случись что, я ж побитый весь, а вы вообще невесть где…

Анчутка говорил вдохновенно, с чистыми глазами, налитыми слезами, с трясущимися губами:

– Слышу только такое – кхек! Ну как дрова рубят, раз, другой. Я аж сомлел, не поймешь, на этом я свете или уж на том…

– Убили? – спросил из-за «ширмы» Пельмень.

Анчутка не снизошел до ответа ему, продолжил для более добрых друзей:

– Сомлел я, значит. А как опомнился, вылез из-под одеялки-то, а они раз в окно уже ушлепали.

– А топор с собой унесли? – спросила Ольга.

Яшка замялся, но нашелся, сказал уверенно, пусть невнятно:

– А топор того, в кровати торчал.

– В металлической? – уточнила Гладкова.

– Ну да. Что?

– Нет-нет, ничего.

Из-за «ширмы» подали голос:

– Видел ты их?

Анчутка окончательно вскипел:

– Я ж сказал: ушлепали уже! Не буду ничего рассказывать.

– Рассказывай, – успокоил Колька, стоя в очереди за «ширму», тоже уже с вещами.

– Да уж, излагай до конца, – поддержала Оля, – это за ними ты в окно полез?

– Нет! – обидчиво буркнул Яшка. – Я сначала пошел по коридору, а там дверь открыта и эти сидят, медичка с нянькой, чаи гоняют. Я бы не прошел незаметно, вот в окно и вылез…

Пельмень вышел, освободил место для Кольки, присел на диван, в точности добрый доктор, выслушивающий бредящего в жару пациента. Яшка продолжил в запале:

– И слышал еще, как вчера врачиха с тем ментом говорили… – Он осекся, замямлил, закончил округло: – Опознали куски-то, что выловили у дюкера…

Оля, потеряв терпение, крикнула:

– Какие куски?! У какого дюкера?!

Анчутка, опомнившись, пробормотал:

– Ну как же, те…

– Заткнись, – приказал Колька.

– Я спрашиваю: какого дюкера? Того самого? – чуть ли не шипя, переспросила Оля.

– А вот вниз по течению, после шлюза…

Пельмень спросил:

– Ну да, да. А голова-то?

– Какая голова?! Не было никакой головы!

– Я про твою голову, Яша.

– Нормально у меня голова!

– Ну ясно. – Стало понятно, что Гладкову отпустило. Она, собирая рубахи, сказала: – Коля, ты все? Дай Яшке переодеться.

– Сейчас.

Багровый Яшка крикнул:

– Шутки шутите? Смешно вам? Меня чуть не угробили – два раза! А вы зубы скалите?

Ольга, завершив складывать тряпье, ласково, прямо по-братско-сестрински взлохматила Яшкины кудри:

– Что ты, никто не смеется. Иди, переодевайся.

Анчутка, ворча и охая, побрел к «ширме». Колька изобразил ему приглашение:

– Милости просим.

И когда друг скрылся за хлипкой перегородкой, они устроили краткий военный совет. Ольга уточнила главный вопрос:

– Пил он?

– Видать, пил, – пробормотал Пельмень, – Аглаину амброзию. Вот змея.

Ольга заступилась за сестру по полу:

– Она ни при чем. В глотку ему не лили. Ну, товарищи, это уже…

– А вот и я, – провозгласил Анчутка, появляясь одетым. – Идем?

– Идем, идем. Иди-ка сюда, – поманил Пельмень, друг сразу увял и опасливо спросил:

– Че-го?!

– Иди сюда, говорят! – И, когда Яшка приблизился, Ольга приказала:

– Дыхни.

Анчутка послушался, но дыхнул не по-нормальному, а в себя – как обычно делают пьяницы, чтобы скрыть вчерашний выхлоп. Тонкий Ольгин нюх сигнализировал: есть спирт. Пельмень и Колька ждали диагноза, он последовал:

– Что и требовалось доказать. Пил.

– Скотина. – Андрюха дал ему подзатыльник, аккуратно, чтобы не повредить еще чего.

– Эй! – Яшка отступил на вторую линию обороны. – Ну пил, да, и что? Я ж не столько, чтобы такое творить!

Колька заметил:

– Кто ж тебя знает?

– Кто знает местное пойло? – рассудительно поправил Андрюха. – Аглая эта… та еще ведьма! Кто ее знает, что она туда подливает. Нажрутся – и ну чертей гонять.

– Каких чертей?! – взвизгнул Яшка.

– Не знаю, я не видел, – напомнил Пельмень, – наверное, рыжих, с рогами. Которые по палаткам прыгают, ребра ломают, а повреждений нет.

– Да не мог я… – повторил Анчутка, уже не так уверенно, скорее, жалко.

Ольга ласково сказала:

– Яшенька, я только что убиралась в твоей палате. Нет там никаких следов. Сам посуди: если б в самом деле кто рубил топором по железной койке – неужели ж никто б ничего не слышал? Ничего бы не осталось?

Яшка был повержен, барахтался на спине, был почти раздавлен, но все еще топорщил усики:

– Да почем вы знаете? Фельдшер что сказала…

– Как раз и сказала: странно, повреждений существенных нет, – прервал Колька, – и участковый…

В палату вошла фельдшер с огромным шприцом:

– Что за летучка? Самострел, иди-ка сюда.

– Чего сразу самострел, – заворчал Яшка.

– Сюда иди, я сказала. – И, когда Анчутка оказался на расстоянии вытянутой руки, медичка четко его развернула, приспустила штаны – он и пикнуть не успел, как процедура была окончена.

Поддерживая одежу, он стоял с видом идиота, раззявив рот, а медик выдавала напутствия:

– Понаблюдайте двадцать четыре часа. Покой, строгое воздержание, если заболит – забегите за аспиринкой, одну с собой дам. А теперь на выход, граждане. Тут не Дом колхозника.

– А может, сразу дадите, еще аспиринку-то? – попросил Яшка, потирая задницу.

– У меня лимит. Надо будет – придете, тут открыто круглые сутки.

Она ушла.

Ребята, покинув ФАП, устроили совещание. Легко сказать – надо будет, придете. Это же значит, что минимум сутки предписание Сомнина не получится выполнить. Колька разрешил неразрешимый вопрос:

– Ну и пошли на старое место.

– Пошли, – согласился Пельмень, – просто не будем на шлюз соваться, всего делов.

Ольга немедленно прицепилась:

– Чего это – не соваться? Почему?.. А, понимаю – Мосин?

Колька неискусно удивился:

– Что за Мосин?

– Тебе виднее. Наверное, который уток стреляет, августа не дождавшись.

Колька удержался, не дрогнул и твердым голосом заявил:

– При чем тут утки? Шлюз – режимный объект.

– Ах, режимный, – протянула она и собралась устроить свару, но Андрюха резонно напомнил:

– Товарищи, нам еще брезент штопать, надо пойти пожитки поискать. И этого вот, – он ткнул пальцем в Анчутку, – наблюдать. Оля, возьмешь на себя?

Она только отмахнулась.