Опасный привал

Глава 22

Потом, вспоминая, Колька сам не мог сообразить, зачем прыгнул. Он не думал ни о чем, просто само получилось – Швах ухнул в воду, он и сиганул… да, но сапоги-то драгоценные скинул? Значит, часть мозга думала – и о том, что сапог нигде не достать, и о том, что все равно в воде их придется утопить.

Мысли были, и они были последними. Потому что дальше Колька ушел в мутную жуть. Вода, которая на солнце казалась прозрачной, гостеприимной, стала холодной, непроглядной, страшной. Угас свет, превратился в жалкие желтоватые блики, которые метались и таяли в наступающей тьме.

Где ж он, неужто уже на дне?! А как далеко дно? В груди еще есть воздух, но тело уже требовало вдоха. Колька отчаянно греб, продираясь сквозь слепую муть – видимость нулевая. Он шарил руками перед собой – пальцы наткнулись на что-то скользкое, обросшее тиной. Железяка. Колька шарахнулся в сторону – и тотчас натолкнулся на другое ржавое ребро. Завал.

«Всплыть. Немедленно». Легкие сжались, горло дергалось, пытаясь сделать роковой вдох. Но прямо под ним, в зелено-коричневой мгле, вдруг мелькнуло и развалилось на дрожащие круги бледное в полоску. Тельняшка. Швах.

Колька рванул вниз, ухватился за короткие жесткие волосы – пальцы соскользнули, подцепил рукой под мышку – чуть не упустил. Тело ужасно тяжелое, безжизненным якорем тянет ко дну. Колька потерял ориентацию. Где верх? Пузыри воздуха, вырвавшиеся изо рта, метались в мути, не находя пути к свету.

Тут его самого схватили за волосы, дернули и потащили вверх. Эта боль вырвала из паралича. Яшка рискнул всем: нащупал ногами дно и, оттолкнувшись, рванул вверх вместе с двумя полуутопленниками. И Колька, обалдевший от нехватки воздуха, сделал самое нужное: подгреб ногами – и этот слабый толчок совпал с героическими Анчуткиными усилиями.

Выпрыгнули на поверхность. Судорожно, с хрипом и удушьем, дышали – правда, только двое.

Когда уши отошли от давления, полилась из них жижа, когда вернулось восприятие нормальной, не подводной жизни, они увидели, как приближается лодка. Пельмень греб как заведенный и чуть не пролетел мимо. Хорошо, Ольга крикнула:

– Вот они!

Сперва они с Пельменем попытались втащить всех в лодку, но вовремя спохватились – перевернутся. Гладкова сообразила:

– Яшка, плыви к тому борту, сможешь?

– Есть выбор? – пуская пузыри, огрызнулся тот.

Ольга кинула Пельменю его незаменимую веревку:

– Петлю.

Но он и так все сообразил, быстро навязал и, когда Оля и Колька сумели приподнять Шваха над водой, накинул веревку, протащил петлю под мышками и накрепко приторочил веревку к уключине. Колька сам уцепился за борт, и Пельмень повел лодку, обвешанную народом, к берегу. Ольга бросила:

– Погоди, сейчас помогу, – но Андрюха рыкнул:

– Держи этого. Снова нырнет.

И Оля так и осталась лежать грудью на борту, удерживая над водой шваховскую голову. Пельмень изо всех сил налегал на весла, лодка со скрипом и скрежетом ползла к берегу.

Анчутка висел на одном борту, на другом блаженствовал Колька: все дышал, дышал, не мог насытиться. Когда под ногами появилось дно, Пожарский бодро принялся подталкивать лодку. Пельмень вывалился за борт, отцепил утопленника, потащил на берег. Ольга выпрыгнула, поспешила за ними.

Швах лежал опавший, без дыхания, нижняя челюсть отвисла, вокруг губ – синева. Ольгу трясло от страха, в голове хороводило: «Что делать… делать! Я не смогу, я не знаю как…» Но как-то все ушло, а пришло спокойное, бесшабашное отчаянье: «А! Хуже не будет».

И она скомандовала:

– На живот переверните! Живо! Голова ниже груди…

Колька перевернул тяжелое тело, встав на колени, подтащил его, уложил животом себе на ноги.

– Дави, Коля. У меня сил не хватит.

Колька надавил на спину – и раз, и два! Из Шваха хлынула мутная вода, он сам издал клокочущий звук и затих. Ольга распорядилась:

– На спину! Запрокинь ему голову! – И бестрепетно полезла пальцами в раскрытый рот, вычищая его от какой-то дряни. Она глянула на Кольку – зрачки огромные, потому глаза черные-пречерные, – нервно вытерла губы: – Коля, давай растирай сердце, а я это… дышать буду.

– Где растирать? – растерянно спросил он.

Оля разорвала тельняшку на Швахе, схватила Колькины ладони, скрестила их, положила на запавшую грудину.

– Навались. Всем весом. Я дышу, ты дави.

Тряхнув головой, она зажала мокрый скользкий нос Шваха, прижалась губами к ледяным губам – казалось, сейчас вырвет, но это было минутное. Она ровно, сильно выдохнула ему в рот. Грудь Шваха приподнялась. Колька надавил, грудина подалась с пугающим хрустом. Ольга снова выдохнула, он снова надавил. Раз, и два, и три, они работали в такт: выдох – давящий толчок.

Яшка с Андреем сидели, привалившись друг к другу спинами. И вот изо рта Шваха хлынула канальская вода с желчью – он заклокотал, Ольга крикнула:

– Максим, дыши! Атме[6]!

И он подчинился, сделал первый самостоятельный, потом второй, жадный, вдох. Заметались под веками глаза, которым хотелось снова увидеть свет. Колька хрипло спросил:

– Теперь что?

Ольга в полуобмороке что-то бормотала, вместо нее ответил подползший Анчутка:

– Растираем его, сукина сына. Как в себя придет – я его сам убью.

Растирали, хлопали по щекам. Пельмень приволок из лодки спальники, запихали в один Шваха и, как ни сопротивлялся Колька, и его заставили влезть. Яшка отказался, он поковырялся в своих вещах, вернулся приободрившийся, прихлебывая на ходу из очередного пузыря (и откуда достает, гад?!). Сказал:

– Чайку хлебнул, – но делиться отказался.

В любом случае он без нытья набрал хворосту, разложил костер. Колька, поворочавшись, быстро заснул, а Шваху Ольга не давала спать. Она очень боялась, что если он уснет, то с концами. И поэтому, пристроившись между ними двумя, упакованными как колбасы, одновременно поглаживала по голове Кольку, который от этого урчал как довольный кот, и тормошила Шваха, задавая вопросы. Он же хотя и злился, но отвечал.

– Часто с тобой такое?

– Нет… Такое… в первый раз. Обычно выпьешь настойки, и а-а-а-а… – Видя, что после зевка он собирается отключиться, Ольга тотчас ухватила его за руку, точно проверяя пульс. – Да тут я, тут.

– Что за настойка, откуда?

– Ландыша настойка.

– Постой, у вас разве аптека есть?

– Нет аптеки.

– А кто ж тогда делает?

– Да какая разница?

Ольга дала ему по щеке, легко, символически. Швах нехотя ответил:

– Аглая делает.

– Она аптекарь?

– Да там просто все, что там делать.

– Смотря для чего, – зло заметила Гладкова, – если для здоровья, то сложно. Если отравить, то очень просто, стоит замутить покрепче.

– Что ты говоришь? – укорил Швах. – Она меня любит, ты же видишь.

– Тебя, ага, – проворчал Пельмень, – а Сом так, по хозяйству помочь.

– Прекрати, – прохрипел Максим.

Анчутка со знанием дела заявил:

– Отравить она тебя хотела.

– Не смей! – Швах задергался, пытаясь подняться.

– Ведьма и есть, – настаивал Яшка, на всякий случай отползая. – И, главное, за что?!

– Цыц, – шикнула Ольга, видя, что у Максима снова синева ползет вокруг рта. – Яша, оставь его. А ты не кипи, крышку сорвет. Ну все, все, ну что ты как маленький…

И гладила по голове, по жестким волосам. Швах перехватил ее руку, прижал к губам, но бормотал упрямо:

– Она не могла. Ее заставили. Они так всегда, то Курица, то Сом…

Оля, продолжая успокаивать, подала знак. Пельмень, поняв, что она хочет, влез в ее сумки, нашел пузырек, на котором четким почерком Введенской было выведено: «Сердце», вынул и кусок сахару. Спросил:

– Сколько капель, Оля?

– Лей, – разрешила она.

Щедро сдобренный кусок рафинада запихали Шваху в рот. Пришлось держать челюсть, чтобы слюна не текла. Оля не сдержалась, пожалела:

– Господи, бедный. Что им всем от него надо? Чего добиваются?

Видно было, что Швах не прочь объяснить, но сил нет.

– Ща. Попозже. Долго рассказывать… Оля, я хочу спать. Я очень устал. Совсем немного…

Оля хотела помешать, но Андрюха остановил:

– Пусть поспит, ничего.