Опасный привал

Глава 24

Поднялись к путям. Ольга была уже метрах в ста, шла решительно, чуть не чеканя шаг, но Колька сразу понял: плакала. Когда они ее нагнали и пошли рядом, глаза у нее были сухие, но красные. А что там, в этих глазах, – понять было сложно, она их прятала. Все прятали. Когда не хочешь смотреть друг на друга, выясняется, что вовсе не четыре части у света, а куда больше.

Они шли вдоль путей, по светлой прямой тропинке, натоптанной и одновременно зеленой, мягкой, пушистый подорожник, травка. Креозот креозотом, а все равно пахнет клевером, медом. Гудки гудками, а воздух звенит от стрекота кузнечиков, гудения шмелей. Как будто выпустили из душного мешка или отдернули пыльный занавес. Анчутка, закурив, размечтался:

– Первым делом, как приеду, – под душ. Горячий.

Пельмень тотчас спустил с небес на землю:

– В тазике помоешься.

– А пускай, – легко согласился Яшка, – зато в своем… А ты чем займешься?

– Я поем горячей картошки с селедкой, – ответил Андрюха, – сверху пару пива и на матрас… Никол, а ты?

Прежде чем Колька удержал язык, правда сама сказалась:

– Светке врежу.

Зло было сказано, даже чрезмерно. Потому что злость была удобная, так удачно отвлекала от другого черного чувства. Анчутка почему-то даже не возражал, лишь напомнил примиряюще:

– Да ладно, она-то тут при чем? Да и выбрались – это главное.

Кулемский морок развеялся. С каждым шагом становилось все легче, путь – светлее, решение – правильнее. Только Ольга шла молча, глядя строго вперед.

До станции оставалось всего ничего, тропинка делала плавный поворот, огибая небольшой куст шиповника и молодую березу. Выяснилось, что они оба охраняли обелиск – три прута, сваренные пирамидой, наверху звезда, под ней табличка с надписью серебрянкой: «Надя Елкина. 1924–1941».

Оля ощутила мертвую тишину, точно голову обернули ватой.

Надя Елкина. Как же, конечно. Лютый холод, газета на растопку, бездумное бегание глазами по строчкам, заметка в «Правде»: «Надя, дочь путейца». Под бомбежками она обеспечивала маневры, вручную переводила стрелки, и бронепоезд сорвал танковую атаку фашистов.

Одна Надя. Один человек. Девчонка, никому ничего не должная. Могла сбежать – а она все изменила.

Думать так было так же глупо, как и произносить громкие речи на совете отряда. Ольга проговорила, вторя своим мыслям:

– Глупо. Но еще более – подло.

Анчутка неожиданно вскипел:

– А не подло жить, когда кто-то где-то умирает?! Что делать? Вплавь за ним, Кулему спасать?!

– Это не наше дело, – угрюмо, но упрямо проворчал Пельмень. И да, не сдержался, отвел глаза.

Колька, ощущая себя взрослым, утомленным собственным умом, напомнил:

– Все, что рассказано, – это мнение одного человека. Чужого, обиженного и злого. Немца.

– И только поэтому не надо прислушиваться к его словам? – закончила Ольга. – Что ж, звучит резонно. Только я думаю, что отцу своему ты никогда не расскажешь про это.

– Что я не должен рассказать? – зло спросил Колька. – Я ничего не сделал.

– Вот именно. – И она замолчала.

Проследовали дальше, оскверняя своим видом действительность. Вышли к вокзалу – он тут был необычно нарядный, весь в цветах, здание сияет свежей побелкой, травка ровно подстрижена, и почему-то пасется на ней неуставная упитанная коза. Остановив местную жительницу с бидоном, выяснили, где почта, – как и правильно сказал Швах, было недалеко, полквартала пройти.

Но Ольга не успокоилась. Догнав аборигенку, она что-то у нее выспросила – причем та указала в другую сторону, не туда, где почта. Гладкова вернулась с таким решительным видом, с каким обычно начинала ссору. И распорядилась, как имеющая право командовать:

– Идите. Здесь встретимся.

– Вот это отменно, – не сдержался Анчутка.

– Ты куда? – спросил Колька, чисто для проформы. Он уже знал ответ.

– В милицию.

Подал голос Пельмень:

– Так. И что рассказать собираешься?

Ольга открыла рот – и закрыла.

– Вот-вот, – подхватил Анчутка, – ты ж ничегошеньки не знаешь.

– А вы?!

– Получается, что и мы не знаем, – признал Яшка, – и наверняка никто не знает всего.

Пельмень повторил:

– И потому снова вопрос: что скажешь в милиции?

– Мне нечего сказать в милиции, – признала Оля. И, прежде чем кто-то успел порадоваться тому, какая она понятливая, завершила мысль: – Говорить вы будете.

Анчутка встревожился:

– Это кто это говорить будет? О чем?

– Вам лучше знать о чем. В особенности вот этому, – она указала на Кольку, – который в любой ситуации бережет мои нервы. А потом на меня обрушивается такое, что хоть в петлю лезь.

Колька хотел было сказать, что не пойдет, что за новости? Вваливаться в незнакомое отделение, говорить… а, между прочим, что? Услышанные от Шваха историко-инженерные справки? Байки о пропавшей обслуге? Яшкины приключения, которые вообще непонятно, правда или результат белой горячки? Пельмень, прочитав его мысли, выдал вывод краткий и по делу:

– Это как самого себя отправить в психушку.

– Точно, – подхватил Яшка, – айда домой и тотчас к Николаичу. Он мигом сообразит.

Ольга процедила сквозь зубы:

– За каждым разом бегать к Николаичу, вываливать ему – пусть он расхлебывает? Очень красиво. По-взрослому. Только Швах не доживет, чтобы оценить…

Колька всем сердцем был на стороне Анчутки. И согласен с Ольгой: не доживет. Отсюда до дома – почти целый день, это если повезет с пересадками. Еще полдня на то, чтобы втолковать Сорокину, чтобы Николаич сообразил, что к чему, сообщил через свои тайные связи кому следует…

Швах будет в Кулеме часа через два – два с половиной. Ну, там, шлюз, наверняка отдых. Слаб он. В любом случае есть мнение, что уже вечеру Швах отправится кормить сомов, а к утру всплывет в камышах, скорее всего, по частям. И что потом будет на этой Кулеме с дряхлой дырявой дамбой, которая на соплях держит огромные кубометры воды, – неведомо.

Все это Колька мог бы сказать, чтобы снять с себя ответственность за принятое решение. Мог бы, но лишь промямлил:

– Ну, в общем… да.

Ольга, ни слова не говоря, развернулась и пошла в сторону отделения милиции. Колька шатнулся за ней, Анчутка ухватил за рукав:

– Не дури. Подожди здесь.

Пельмень пояснил мысль:

– Менты ее на смех поднимут. Скажут: иди домой, девочка, то да се. Засекай время: десяти минут не пройдет – она вернется.

Колька мозгами-то это понимал. А вот нутром понимал другое: если сейчас остаться стоять тут, то Ольга-то придет, но не вернется. Конец наступит. Прав и Анчутка, прав и Андрюха, но всего они не понимают и долго еще не смогут понять. Колька решился:

– Нет, не дело. Пойду. Плевать. – И, сбросив рюкзак, пошел за Ольгой.

Пусть полумера, пусть не геройская атака в лоб, не грудью на дот. Но хотя бы попытка не дезертировать.

Ольга не шутила, она не ждала, когда догонят, шла быстро, без оглядки. И, что самое обидное, – удивилась, когда он взял за руку. Она выдернула ее точно у чужого и даже сказала:

– А, ты?

– Я, – признал он, – я иду.

– Вижу, – холодно сказала она и снова замолчала.

Все это дело требовало каких-то слов, но подобрать их было невозможно. Наверное, только имя с фамилией могли все объяснить.

Надя Елкина.

Одна, которая все изменила. Если бы был еще кто-то, может, и работа пошла бы быстрее, и бронепоезд уничтожил бы больше танков. Но и ее одной хватило. Швах, пусть сто раз больной, наверное, сможет…

Колька сказал то, что думал на самом деле, кристально честно:

– Хотя бы попытаться.

Ольга крепко ухватилась за его руку, пожала. Не произнесла ни звука – за что ей большое спасибо. Сейчас каждое слово могло заставить бросить все и бежать без оглядки, позорно, по-заячьи, и черт с нею, с совестью и ее муками.