Опасный привал

Глава 26

На веслах подошли к дамбе и увидели картину: прямо в ее бетонный панцирь, невысоко от земли, уходил рукав брандспойта. Толстый, как удав, он весь дергался от напора воды, которая била под «шкуру», вымывая из-под бетона наваленный давным-давно всевозможный мусор.

И никого вокруг.

Швах подскочил к дурацкой конструкции, зашарил по бетону, повернулся – и вид у него был как у курицы, которую загнали в угол и вот-вот зарубят. Не своим голосом залепетал, со слезами, как баба:

– Как же… Ведь никто не знал, где это! Курица пытал, Сом тоже – как же… Значит, еще кто-то знает?

Колька спросил, с уважением к чужому и непонятному горю:

– Растолкуй, а?

– Да вот же. – Швах ткнул пальцем.

На серо-зеленом бетоне, с которого вода сбила грязь и налет, проступал отпечаток – маленькая ладошка с растопыренными пальцами.

– Ага, – Пельмень откашлялся, – и это что?

Швах вспыхнул, точно сто раз все объяснил, а его не понимают:

– Да точка же! Та самая, где подошва из мусора! С-суки! Воду пустили, все вымоет, бетон рухнет, а скажут – от времени…

Колька потряс головой, выстраивая мысли в ряд:

– Так это тут вместо глины песок?

Швах уже взял себя в руки, соображая, оценивал ситуацию:

– И мусор. Как раз отец ругался с начучастка, а я ляпнул в бетон, в самый этот холодный шов. Про эту отметку никто не должен был знать, но кто-то знает? – Он завертел головой: – Где эта падла?!

Ольга вмешалась:

– Может, пока воду выключим? – Она зачем-то указала на чугунную колонку, торчащую из земли.

Швах ухватился за маховик, и он поддался очень легко, с веселым скрежещущим скрипом, но шланг не опал, вода продолжала бить с прежней силой.

– Сорван, – скрипнул Максим, – главный вентиль на шлюзе.

– Так дернем, – предложил Колька.

Принялись дергать шланг, но тот был толстый, скользкий и, как оказалось, был глубоко утоплен под «шкуру» дамбы.

– Ну-ка разом. – Колька, спустив рукава, обернул ими мокрый брезент, то же сделал Пельмень.

Принялись тянуть. Ничего не получалось – руки все равно скользили.

– Отрезать чем? – подал голос Анчутка. – Или продырявить, все напор меньше?

Все захлопали по карманам, выяснилась удивительная вещь: столько рыбаков-туристов, и ни одного ножа. Швах, став снова как помешанный, все дергал и хрипел:

– Кухонный… в будке должен быть.

– Ты сдурел, – начал было Пельмень, но Ольга уже бежала туда, где соединялись два канала.

Колька крикнул:

– Стой! – Она была уже далеко, и он бросил Яшке: – Беги с ней! Перекройте или…

– Да понял!

– Там Мосин!

– Не бе. – И Анчутка припустился за Ольгой.

Теперь втроем пытались вытащить шланг, и вроде начинало получаться, но тут пошел дождь. Пока что легкий, но он, издеваясь, мочил брезент и делал его еще более скользким. Колька и Пельмень скинули рубашки, обмотали брандспойт, тянули сперва вразнобой, потом на «раз-два».

– Пошло, – процедил Пельмень, отплевываясь.

– Давайте, мужики, – зачем-то умолял Швах.

И – раз, и – два – идет помаленьку, пусть тряпичные петли то цепляют как надо, то, издеваясь, проскальзывают на сыром.

Тут началось. Со стороны шлюза раздался высокий, истеричный вопль:

– А ну руки вверх! Стоять столбом!

Швах, замахав руками, крикнул в ответ:

– Диверсия! Звони…

За полсекунды до выстрела Пельмень гаркнул:

– Ложись! – И сбил Кольку с ног.

Швах схватился за грудь, но остался стоять, даже сделал несколько шагов, рухнул и сполз вниз по склону, к воде.

– Это не соль, – зачем-то сказал Пельмень.

– Нет, – проговорил Колька.

– Мосин?

Колька кивнул, судорожно соображая: «Так, спокойно. Ребята слышали выстрел, они туда не пойдут… а куда пойдут? Ничего, Яшка сообразит».

– Яшка сообразит, – повторил Андрюха, – они услышат.

Мудрено было не услышать: тот, с той стороны, выкрикивал во всю глотку: «Врешь – не возьмешь!», «Я не Сом, шутить не стану!», «Отвалили разом» и прочее.

– Черт, совсем плохой, – проворчал Андрюха. – Это тот, что чокнулся после потопа?

– Вроде да, Швах говорил, – начал было Колька, но решил без объяснений – вода-то идет! И крикнул наугад: – Товарищ Мосин!

После паузы ответили:

– Что?

– Тут дамбу разрушают.

– Кто?!

– Неизвестно. Воду вырубите!

Тот снова разорался:

– Я тебе вырублю, поучи еще, щенок. – И прочее в том же духе.

Пельмень крикнул, надсаживаясь:

– Ты, пень старый, – далее длинная цветастая фраза на общепонятном, – ты ребенка убил! Сей секунд перекрой воду и тащи ж… сюда!

То ли на Мосина нашло озарение, то ли разум проснулся, только он высунул морду и по-стариковски забегал туда-сюда, охая и причитая, потом крикнул:

– А дамба-то – размоет, как Бог свят, размоет – снова все потонем! Это что там у вас, Максимка?!

– Он! – страшно завопил Колька.

– Ай, батюшки-святушки! Так, того, может, жив еще! Вы его сюда тащите! Сюда, сюда фельдшера вызовем! – И заорал в голос: – В будке! В будке проводок есть, звонили отсюда всегда! Айда сюда!

– Как?! – рявкнул Пельмень.

– А вот мостик вам толкну!

Колька собрался было встать, Пельмень удержал:

– Перестреляет же, сука.

– Не должен.

– Так он и боевыми палить не должен, – резонно возразил Андрюха.

Колебались оба, но все-таки решились – ведь у воды умирал хороший человек. Поднялись, держа руки горе´, – ничего не случилось. Спустились вниз – тоже тихо. Швах лежал ничком, плоский, измятый, как тряпка, выброшенные вперед руки – в воде.

– Берем, что ли, – зачем-то скомандовал Пельмень, хотя морда предательски дергалась.

Осторожно перевернули, стало еще поганее – с левой стороны груди зияла рана, от настоящей, без дураков, пули, кровь уже перестала из нее идти. Колька, прикоснувшись к шее, сказал:

– Дышит. Помчались.

Мост – тот самый, самодельный, на бочках, – был уже перекинут, и сторож Мосин ходил туда-сюда, переживая. Самое паскудное, что он никак не был похож на злодея: добрые глазки-буравчики, под ними мешочки, брови – филиньи, густые, нос прямой, длинный, под ним усы – большие, неопрятные, закрывающие верхнюю губу. Добродушный дед-фронтовик, выпивоха и матерщинник.

У Кольки отлегло от сердца, Пельмень, тоже заметно успокоившись, выдохнул. Мосин встретил их, принялся хлопотать:

– Ох ты ж, мать честная. Сироту, сироту убил… А я ведь папашу его знал, вместе ж трудились, я начучастка, он инженер. Ай-ай, что бы он сказал… да ничего уж не скажет: убили и закопали. И ведь ни за что. Что дамба дрянь, все ж знали.

– Так-таки и все, – не сдержался Пельмень.

– Ты вот знаешь, – заметил старик, – и я знаю, стало быть, и все. Ну гнали ж план. Слава Стране Советов, а внутри – мусор и песок.

– Воду закрутил? – спросил Колька.

– Воду-то я закрутил, закрутил…

– Может, хорош болтать? – предложил Андрюха.

Но старик продолжал ныть и причитать насчет тяжкого греха, угомонился через пять долгих минут, ткнул в Пельменя:

– Ты вот, здоровый, пошли, отнесем в сторожку, на мягкое. Там бинты, йод, все есть. А ты, умный, – это Кольке, – ты мост убери от греха подальше, как бы не снесло. Сомнин заругает.

– Умер он, – то ли напомнил Колька, то ли спросил.

Старик снова забормотал, то ли поддакивая, то ли сомневаясь:

– Преставился, да, так и есть. А может, и нет.

В этот момент хлынул настоящий ливень, Пельмень сгоряча ухватил Шваха под мышки, собираясь тащить в одиночку, и старик спохватился:

– Да-да, несем, сынок, несем. – И поднял вялые ноги.

Они двинулись к будке, Колька перевел дух – ну что, пока живы, и то хлеб.

Дождь поднимал на канале нешуточные волны, поэтому правильно старик сказал: закрепить мост надо, он и так уже отошел от берега метра на полтора, и канат, на котором он держался, натянулся, хоть музыку на нем играй. Колька уперся ногами в скользкую землю, ухватился за канат и пошел назад, выбирая слабину. Тянуло сильно, но получилось подтянуть конструкцию на полметра ближе. Колька обмотал канат вокруг сваи еще парой лишних петель, закрепив его. Теперь мосток сидел на привязи надежно.

Прислушался – кроме дождя, ничего и никого не слыхать. Куда это Оля с Яшкой запропали? Была мысль поорать, чтобы выяснить, где они, но решил: найдутся, и пошел к будке. Там уже зажгли лампу, наверняка уже Шваха перевязали, позвонили фельдшеру. А может, и в чайнике греть воду поставили. Холодно, зуб на зуб не попадает. Вспомнились менты из города: уйма времени прошла, уже бы пешком сюда добрались.

Скрипнув, отворилась дверь, высунулся старик с лампой, повел усами:

– Ты где там? Не растворился?

Колька успокоил:

– Не-а. Иду.

Он прошел в сторожку. В небольшой прихожей было темно, воздух внутри был густой и спертый, пропахший махоркой, влажной шерстью и железом. Зато тепло. Отпустило, и Колька понял, что замерз как цуцик. Что за день сегодня такой, а? Мосин снял со стены какой-то бушлат, встряхнул, развернул и протянул Кольке как заправский швейцар:

– Влезай, влезай, озяб небось. Сейчас чаю…

Колька, размякнув окончательно, сунул руки в рукава – и в следующий момент старикашка треснул его ребром ладони по шее. Колька закатил глаза и осел на пол, Мосин заботливо подхватил его и потащил по полу туда, где был люк в подвал. Глупый пруссак, вообразивший себя самым хитрым, его щенок, почитавший себя самым умным, их общая шлюха, полагавшая себя незаменимой, ужасно надоедливые скауты. Полна яма падали. Пусть отлежатся до утра.