Цивилизация. Раб

Глава 11

К вечеру площадь преобразилась. Факелы, воткнутые в землю и развешанные на столбах, отбрасывали причудливые тени, превращая и без того не слишком симпатичные лица ормов и местных жителей в маски веселящихся демонов. Запахи жареного мяса, специй и дыма смешивались в густой одуряющий коктейль. Я захлёбывался слюной: безумно хотелось жрать, моему телу откровенно не хватало белка.

Варги, вычищенные и «вылизанные» детьми, казались ещё более огромными и грозными в полумраке, по их плотной щетине пробегали отсветы огня, и казалось, что шкура отливает металлом. Они стояли вокруг чана, пофыркивая и переминаясь с ноги на ногу, словно чувствовали приближение чего-то важного.

Нас, рабов, согнали в один угол площади, за спины местных, отделив от действа верёвкой: нам позволили лицезреть, как местные «господа» увеселяются. Мы, честно говоря, были слишком измучены, чтобы думать о чём-то, кроме как о возможности присесть и перевести дух. По большому счёту мне было плевать на их праздник, но хорошо, что есть возможность просто отдохнуть. Я украдкой огляделся: в толпе рабов мелькали знакомые лица, но никто никому не смотрел в глаза.

Норк был рядом со мной. Я легко толкнул локтем старика, привлекая его внимание. Он вздрогнул, словно очнулся от кошмара, и вопросительно посмотрел на меня.

— Долго ещё они тут прохлаждаться будут? — прошептал я ему на ухо.

Старик поморщился, словно от зубной боли:

— Шато поменяет воду, добавит муми, — пробормотал он. — Варги пить её будут… силу обретут…

Я нахмурился.

— И чё дальше? Нам-то что с этого?

Норк вздохнул, поворачивая ко мне голову:

— Нам — ничего. Сидеть тихо, не дёргаться… — его взгляд метнулся по сторонам. — Все потом веселиться будут. Начнётся игра. Будь осторожен, Сквор: можно погибнуть. Никогда не смотри в глаза!

Я понял, что вытянуть из него больше информации сейчас не получится. Да и времени особо не было. На противоположной стороне площади появился Шато-шаман, облачённый в нелепый наряд из перьев и костей.

Шато был высоким стариком с длинными седыми волосами. На шее у него висело внушительное ожерелье из чьих-то клыков, а в руках он держал посох, украшенный перьями и бубенчиками. Он важно прошёлся к чану, размахивая погремушкой, и что-то затянул на гортанном непонятном языке. Ормы расступились, а местные жители замерли, благоговейно склонив головы:

— … настанет тот миг…

Мне, в целом, было слышно всё, что тот говорил, но знание языка не на все сто процентов — сказывалось. Я понимал не всё: слишком много слов и новых понятий было в шаманском песнопении.

— Придёт… торгов, и мы пополним наши ряды… получим оружие! Враг, живущий на востоке…

«Что он за хреномуть несёт? — я посмотрел на Норка, который, практически не моргая, пялился на шамана. — Эх, старикан, если бы мы с тобой почаще занимались местным языком…»

— … лун и солнц, остаться…

Шаман долго и упорно трындел, рассказывая что-то про завоевание. Ну, по крайней мере, я так понял. Он не один раз упомянул какое-то поселение на востоке, отчего стоящие возле варгов ормы выдали непонятный, но весьма воинственный рык, а затем… опять начал про торговлю. Мол, скоро настанет светлый день для этого места, они что-то выторгуют, и это поможет им кого-то убить, ограбить или ещё что-то похожее.

Когда речь была закончена, он торжественно велел:

— Несите муми!

И почти мгновенно из толпы сидящих на скамьях местных выродков вышли двое мужиков с каким-то большим предметом, скрытым под грубой тканью. Я тут же вспомнил, где я видел эту штуку раньше.

«О, эту херь обменяли на сухой торф!»

Мужики подошли к шаману, пали на колени и, склонив головы, протянули свёрток старику.

Шаман принял подношение с таким видом, словно ему преподнесли нечто священное. Он медленно и торжественно развернул ткань, скрывавшую предмет. Под тканью оказался светлый блок, издалека напоминающий обломок бетонного столба. Увы, большего я увидеть не мог.

Старик, не дрогнув ни единым мускулом на лице, спокойно, но с нескрываемым трепетом, отломал рукой солидный шмат от пластины: сантиметров эдак десять на десять. Шаман поднял руку над чаном и медленно, словно благословляя варево, начал ломать и бросать муми небольшими кусочками в жидкость. Больше трети этого странного артефакта ушло в чан.

Жидкость в чане забурлила, испуская клубы пара. Варги занервничали, зафыркали и заржали: похоже, для них варево было лакомством. Шаман продолжал что-то неразборчиво бормотать, иногда повышая голос почти до крика, размахивая посохом над чаном, окуная его в кипящую жидкость и поднимая вверх, словно благословляя её.

— Что такое муми? — обратился я к Норку. — Можешь объяснить?

— Пыль цветка, собранная у подножия гор, — вяло ответил тот, не отводя глаз от происходящего. — Собирать долго. В сезон. Хранить много. Её трудно найти. Раньше она была в наших полях.

Почему раньше она росла здесь, а теперь её не было, не трудно догадаться, но расспрашивать Норка я не стал. Ибо в тот же миг шаман, как царь, махнул рукой и дал знак начинать.

Ормы торопливо отвязали беснующихся варгов, и эти бешеные кони кинулись на запах варева. Шаман ловко отскочил в сторону, чтобы не затоптали. Варги начали жадно пить жижу из чана, с невероятной скоростью опустошая его. После того, как звери утолили жажду, площадь огласилась их дружным утробным рыком.

Это и был, как я потом понял, сигнал к началу празднества. Только вот никаких заметных изменений не последовало: местные как сидели — так и продолжили сидеть, а ормы, с трудом ловя зверьё за поводья, уводили варгов в конюшню.

Я, если честно, как-то скептически отнёсся к этому «пиршеству страшных коней». Как будто бы попить волшебной водицы и из ишака превратиться в боевого слона — не слишком реально.

Или…

«Бады для коня?»

Церемония закончилась после слов шамана:

— Да свершится назначенное богами!

Сама церемония была бестолковой и скучной, занимало меня другое: пожалуй, первый раз за всё время, что я находился здесь, я видел в сборе всё племя. Видны были даже незнакомые лица местных мужиков, которые явно жили тут, но со мной никогда не сталкивались.

Я рассматривал их одежду. Только сейчас в этой куче я начал мысленно выделять тех, кто был богаче и важнее других. В целом, ведущую позицию занимали ормы, но и среди простых жителей нашлось несколько мужчин, явно одетых получше, чем остальные. Их одежда была ярче окрашена и аккуратнее сшита, на их женщинах виднелись не просто косточки или камушки, висящие на верёвке, а нечто похожее на бижутерию: у одной на шнурке я заметил несколько полированных каменных бусин, а у другой на медной цепочке — что-то вроде цветка. Ещё у нескольких местных тёток в ушах были серьги со стеклянными вставками.

И эти вещи явно были сделаны не здесь!

После завершения церемонии начался настоящий бедлам: местные жители, подгоняемые ормами, принялись отмечать «праздник» с дикой, необузданной страстью.

Сперва они жрали! С какой-то невероятной скоростью женщины наметали на расстеленную прямо на земле длинную тряпку миски и блюда с различной едой. Похоже, всё было подготовлено заранее и хранилось где-то в домах, потому что рабов не допустили подносить блюда, и мы могли только вдыхать запах еды.

Ормы куда-то сходили и притащили две целых бараньих туши, запечённых на вертеле. Их торжественно выложили с двух краёв длинной скатерти, и именно там уселись с одного края — часть ормов и шаман, а с другого — вторая часть ормов и Дхор, голову которого украшало некое подобие венца. Одёжкой этот орм от других не отличался, но вот головное украшение, которое я видел на нём впервые, явно о чём-то говорило.

Ели они довольно долго, запивая всё это из крупных кувшинов, которые частенько меняли суетящиеся вокруг женщины. Впрочем, голодными местные дамы тоже не остались: они и дети занимали все свободные места за спиной мужчин, сидящих вдоль этой скатерти, и постоянно щипали своих самцов, требуя выдать что-то со стола. Надо отдать должное — некоторые тётки сперва покормили детей. Больше всего меня удивляло то, что пили все, кроме ормов. Почему-то всадники предпочли остаться трезвыми.

Жрали местные около часа, если не больше, а затем кто-то из ормов затянул заунывную песню, больше напоминающую вой. Этот кошачий вопль подхватили остальные ормы и мужчины, и, по завершении, некоторые начали с трудом отползать от стола.

Теперь площадь наполнилась какофонией звуков. Какие-то уродливые духовые инструменты, издававшие пронзительный свист и писк, глушили всё вокруг. Женщины в пёстрых лохмотьях принялись исполнять странные танцы. Они двигались в каком-то бессвязном ритме, дергаясь и трясясь всем телом, словно их била эпилепсия. Танцы женщин больше напоминали конвульсии, их лица, раскрашенные яркими красками, выражали какой-то дикий экстаз. Они высоко подпрыгивали и выкрикивали что-то, запрокидывая головы в небо.

Мужчины не танцевали: они стояли кругом вокруг плясуний и ритмично хлопали в ладоши. Затем поменялись местами: танцевали мужчины, а женщины хлопали. Через некоторое время народ начал разбредаться.

Мужчины, явно хмельные от браги, теперь устраивали между собой грубые потасовки, тыкая друг друга грязными пальцами в лицо и что-то гортанно выкрикивая. Ормы, следившие за порядком, лишь ухмылялись, наблюдая за этой вакханалией.

Воздух был пропитан дымом и запахом пыли, поднятой ногами танцующих. От голода и шума у меня начала болеть голова, а всё, происходящее вокруг, показалось каким-то кошмарным сном. А главное, ночь уже пришла и принесла с собой лютый холод. Все рабы клацали зубами, пытаясь прижаться друг к другу, чтобы сохранить хоть крошку тепла. Этим-то веселящимся уродам, сытым и довольным, да ещё и бухнувшим, море было по колено. А я мечтал только о том, чтобы кошмарный праздник кончился, и нас отпустили по хижинам.

Музыка била по ушам, словно здесь стояли самые настоящие концертные колонки из моего мира, аж барабанные перепонки дрожали. Какие-то подобия флейт, сделанные из костей, издавали пронзительные визги, а огромные барабаны из натянутой кожи животных заставляли дрожать землю. Мелодии не было и в помине, лишь ритмичный набор звуков, давящих на психику. Самым отвратительным было то, что в танце участвовали и дети. Маленькие, грязные, они повторяли движения взрослых с каким-то маниакальным упорством. Они казались маленькими бесами, вырвавшимися из ада. Я невольно поёжился, глядя на них.

В самой гуще этого безумия возвышался Шато-шаман. Он стоял неподвижно, как каменный истукан, и наблюдал за происходящим с каким-то отрешённым видом. Время от времени он взмахивал своим посохом, словно благословляя всё это безобразие. Его лицо оставалось непроницаемым, словно он видел что-то, недоступное остальным. Я попытался поймать его взгляд, но безуспешно.

Праздник, казалось, не собирался заканчиваться. Наоборот, он набирал обороты. Звуки музыки становились всё громче и хаотичнее, танцы — всё более безумными, а драки — всё более ожесточёнными.

Я наблюдал за этим хаосом с отстранённым любопытством. Старался разглядеть в диком маскараде хоть какой-то намёк на окончание.

Постепенно веселье переросло в откровенную вакханалию. Пьяные местные орали песни, больше похожие на звериное вытьё, чем на человеческое пение. Мелодии почти не было, слова разобрать не представлялось возможным. Казалось, что каждый просто выкрикивает что в голову взбредет, стараясь переорать остальных.

Духовые инструменты, извлечённые из каких-то неведомых существ, издавали такие звуки, что казалось, будто кто-то мучает животное. Плясали все: и стар, и млад. Женщины то и дело задирали юбки, демонстрируя свои грязные исхудалые ноги. Мужчины же, в свою очередь, пытались ухватить их за ляжки, вызывая громкий хохот и одобрительные выкрики. Я старался не смотреть на это мерзкое зрелище, но взгляд то и дело цеплялся то за мелькающие лохмотья, то за искажённые похотью лица.

В толпе пьяных рож, подсвеченных отблесками факелов, начали чаще мелькать лица тех, кто, на мой взгляд, играл более значимую роль в этой общине.

Орм по имени Дхор — тот, что сегодня был в венце, — выделялся даже среди своих сородичей ростом и шириной плеч. Его лицо было испещрено шрамами, а в руках он сейчас держал добротный клинок и время от времени бросал свирепые взгляды в сторону толпы, словно оценивая, кто осмелится нарушить порядок. Казалось, что сегодня именно он был главным среди ормов, надзирающих за праздником.

Неожиданно праздничное безумие прервал грубый окрик. К нам, рабам, направлялся Грот. Подойдя к нашей верёвке, орм, сощурившись, оглядел нас.

— Эй! — рявкнул он, указывая на нас пальцем. — Я дам шанс!

В толпе рабов пронёсся вздох. Все взгляды устремились на орма, ожидая продолжения.

— Выйти против одного из нас! Победить — свободен! Хотеть?

«Хотеть? Алло, придурок, ты на нас посмотри… кто вам и что сделает?»

После слов Грота рабы, словно по команде, замерли, опустив головы. Никто не шелохнулся, никто не посмел снова поднять взгляд на орма. Все прекрасно понимали, что предложение Грота — это не шанс на свободу, а лишь изощрённая пытка, билет в один конец.

Исход поединка был предрешён заранее, и ни у кого не возникало сомнений, кто станет победителем. Орм, вооружённый лишь своей грубой силой, против измождённого раба, сломленного каторжным трудом и голодом. Шансов ни у кого не было. Совсем.

Я чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на Грота, и…

«А если бы он сейчас на меня смотрел? — неожиданно пришло осознание своей тупости. — А если бы мы встретились взглядами? Что бы было? Теперь понятно, о чём предупреждал Норк…»

Удача — а может, и не она — увела меня от смертельной проблемы. В тот миг, когда я, по своей глупости, поднял голову, Грот грозно таращился в самый конец нашего ряда, выбирая себе жертву. Рабы же, в свою очередь, смотрели только под ноги, ожидая своей участи, словно приговорённые на эшафоте. И дрожали сейчас не столько от холода, сколько от животного страха. Никто не решался нарушить это тягостное молчание, понимая, что любое слово, любой жест может стать последней каплей, переполнившей чашу везения.

«Дебил… дебил…»

— Ты, — послышалось в тот миг, когда я опустил голову.

Это было адресовано не мне, звук был чуть отдалён… Но я всё равно не сразу поднял голову: боялся, что ошибусь и сам нарвусь на смерть. Когда послышался тихий скулёж — с трудом заставил себя посмотреть, чтобы узнать, кто сегодня жертва.

Грот удовлетворённо смотрел на парнишку в самом конце ряда справа, скривив губы в презрительной усмешке. Он явно наслаждался страхом и беспомощностью своей жертвы.

— Ты! — повторил он.

— П… п… п… прошу… — раб продолжал поскуливать. — Н… не… н…

Грот перебил его, даже не дав договорить:

— Молчать!

Парень затрясся ещё сильнее, слёзы потекли по его грязному лицу. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Я отвел взгляд, не в силах смотреть на его страдания. Знал, что ничего не могу сделать, но от этого было ещё хуже: чувствовал себя последней мразью. Беспомощной мразью…

Грот махнул рукой, и… я получил очередное подтверждение тому, что ормы стоят выше местных жителей на социальной лестнице. Ибо в тот же миг из толпы танцующих и пьяных местных выбежали два мужика, направляясь к бедняге. Они схватили его под руки и потащили к центру импровизированной арены.

Парень отчаянно сопротивлялся, цеплялся за землю, но его усилия были тщетны. Сила была явно не на его стороне. Мужики выволокли его на арену и бросили к ногам орма.

Раб лежал на земле, съёжившись в комок. Он плакал, скулил и молил о пощаде, но никто не обращал на него внимания. Все ждали начала представления: толпа вокруг «арены» становилась всё плотнее, под ногами зрителей на четвереньках проползали дети, чтобы лично увидеть «поединок».

Даже я, несмотря на всё своё отвращение к происходящему, не мог оторвать глаз. В голове пульсировала лишь одна мысль:

«Это мог быть я…»