Цивилизация. Раб

Глава 14

Утром, когда в лачугу пришёл Грот, его лицо не выражало ничего, кроме привычной нам злобы и вечного раздражения: ноздри раздувались, выдавая гнев, словно он боролся с удушающей ненавистью, клокочущей внутри. Он рявкнул что-то нечленораздельное, но я и без его вопля понял: пора на работу.

Норк и Миш одновременно зашевелились и закашлялись. Звук этот явно не пришелся орму по душе. Он скривился, как от зубной боли, и процедил сквозь зубы:

— Ты, — указал он на меня пальцем, — к телеге!

Я почувствовал облегчение и одновременно тревогу. Облегчение — от того, что меня хотя бы сегодня минует участь провести день в компании больных. Тревогу — за Норка и второго раба, оставшихся в лачуге. Больной раб — бесполезен. Может быть, и Норка со вторым больным просто заставят лежать в лачуге, пока не выздоровеют? Или же их участь будет более жестокой?

Подчинившись приказу, я вышел на улицу и направился к телеге, стоявшей в центре поселения. Возле неё топтался раб, угрюмо переминавшийся с ноги на ногу. Вроде бы, его звали Ког. Почему-то рабы редко обращались друг к другу по имени. А хозяева и вовсе предпочитали говорить «Эй, ты!».

Телега была загружена странным скарбом: мешки, набитые чем-то, свёртки, обмотанные грубой тканью, даже какие-то деревянные ящики. И два женских силуэта, сидевших на всём этом барахле, как на троне.

Когда я подошел ближе, смог их рассмотреть: девки местные, не рабыни, да и, в целом, я не видел здесь женщин-рабынь. Лица у девок открытые, скуластые, с кожей, обветренной и прокалённой солнцем. Обе были молоды, пожалуй, не старше двадцати. И, как ни странно, вполне себе симпатичные. Не красавицы, конечно, но, если учесть местных баб… разница ощутима. Эти — точно ещё незамужние. Местные девушки, как только рожали ребёнка, тут же превращались в морщинистых тёток. Как правило, отличить двадцатилетнюю и сорокалетнюю можно было только по отсутствию зубов у сорокалетних, а на морду они были почти одинаковые.

Одна — та, что сидела чуть выше и с более горделивой осанкой, — окинула меня взглядом с головы до ног. На её лице было написано презрение: тонкие губы были плотно сжаты и уголки их брезгливо опущены вниз, приподнятые брови подчёркивали будущую морщину между ними. Морда у неё была такая, словно она разглядела в нас что-то крайне отвратительное.

«Овца тупая! Через год родишь и станешь старухой!» — я и сам не понял, почему меня так выбесил надменный вид девицы, но на всякий случай отвернулся, чтобы не сталкиваться с ней взглядом. Тем более что смотреть на неё и не слишком-то приятно. Прямо скажем, по сравнению с самой обычной девчонкой с Земли эта степнячка выглядела, как чушка.

Вторая, напротив, смотрела на нас с любопытством, почти с интересом. На её губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. Я отвернулся и от неё, встав к телеге спиной: все месяцы, что я провёл здесь, мысли о сексе меня не посещали. Мне настолько не хватало жратвы, отдыха и тёплой одежды, что бабы в этом списке занимали последнее место.

Я подметил, как Грот бросал взгляд на девиц: его глаза скользили по открытым лицам и фигурам. Впрочем, сами девицы очень старательно не обращали на него внимания, словно орм был не более, чем надоедливой мухой. Но одна из них постоянно склонялась к уху второй и что-то шептала, а затем они вместе хихикали, бросив на Грота косой взгляд и тут же отвернувшись.

Интересно, кто эти девушки? Затем меня посетил новый вопрос: почему телега не запряжена тем страшным ишаком, с которым мы ездили на болота? И ещё один: а зачем девки едут на болото⁈ И за торфом ли мы отправляемся?

Судьба словно услышала мои вопросы. Через минуту за спиной послышалось сопение. Обернувшись, я увидел коренастого мужика, ведущего под уздцы осла. Животное недовольно фыркало, перебирая копытами и поднимая пыль с земли. Грот, руководивший процессом, рявкнул на нас, указывая на ишака:

— Запрягайте! Живо!

— Как будто я умею, — пробормотал я себе под нос так, чтобы никто не слышал.

К счастью, один из рабов, который стоял рядом со мной, оказался более опытным. Он молча, без единого слова, взял кучу кожаных ремней и принялся ловко продевать эти ремни через кольца оглобель, не забывая опутывать ими ишака. Я старался запомнить каждое его движение, понимая, что этот навык может мне пригодиться в будущем.

Тем временем Грот, наблюдавший за нами со стороны, не унимался. Его раздражённый голос резал воздух:

— Шевелитесь! Да побыстрее! У меня нет времени ждать, пока вы тут копаетесь!

Закончив с упряжью, раб посторонился, Грот бросил на нас злобный взгляд, словно был разочарован тем, что у него не было повода для наказания. Он что-то буркнул себе под нос и махнул рукой, подавая знак трогаться в путь.

Едва телега тронулась, я почувствовал себя ещё более потерянным в догадках. Болота — это каторжный труд, там всё ясно: копай, таскай, молчи. А тут нас всего двое, да к тому же ещё и две девки.

Куда мы направляемся? Может, в другую деревню?

От рассвета и до полудня мы медленно ползли по ухабистой дороге, ведущей в сторону близлежащих холмов. Вокруг был лишь до смерти надоевший пейзаж: выжженная степь, редкие кусты колючего кустарника. Солнце палило нещадно, и даже лёгкий ветерок не приносил облегчения.

Пыль, поднятая копытами ишака и колёсами телеги, оседала на лицах, забивалась в волосы и мешала дышать. Я не отрывал взгляда от горизонта, надеясь увидеть хоть какие-то признаки перемены, хоть что-то, что могло бы утолить грызущее любопытство: куда мы направляемся? Жажда мучила не меньше зноя, пересохшее горло требовало влаги, но приходилось терпеть.

И вот, наконец, чудо свершилось: впереди замаячили холмы. Их очертания становились всё более чёткими, девицы, до этого молча сидевшие на телеге, оживились, переглянулись и обменялись короткими, почти неслышными фразами. Даже ишак, казалось, приободрился, слегка ускорив шаг.

Степь же вокруг начала меняться: земля под ногами становилась мягче, сухая пыль уступала место влажной почве, кое-где даже пробивалась зелень.

Ещё минут через сорок мы достигли подножия первого холма и начали взбираться. Ишак, почувствовав возросшую нагрузку, недовольно фыркал и спотыкался, но продолжал упорно тянуть телегу вверх.

Тяжёлый подъём давался с трудом. Каждое движение ишака отдавалось дрожью по телеге, заставляя смещаться мешки и ящики. Женщины держались стойко, лишь изредка переглядываясь и перекидываясь короткими фразами, которые я не мог разобрать из-за визгливого скрипа колес и периодического всхрапывания недовольного животного.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, мы достигли вершины холма. Передо мной открылась совершенно иная картина: изумрудный луг, раскинувшийся у подножия холма. В центре луга виднелись несколько загонов, хрен пойми из чего сложенных, а в них — огромное стадо живности, больше всего похожей на овец.

Спустились вниз довольно бодро. Телега остановилась, девки, спрыгнув с неё, принялись проворно снимать ящики и скидывать на землю мешки и свёртки. Грот, спрыгнув с варга, окинул взглядом окрестности и, словно хозяин, осматривающий свои владения, довольно хмыкнул. Затем, повернувшись к нам, рявкнул:

— Разгружать!

Подчинившись приказу, я вместе со вторым рабом принялся разгружать телегу. Свёртки, мешки, ящики — всё это выгружалось под бдительным оком Грота. Девки же принялись деловито расхаживать вокруг загонов, переговариваясь с одним-единственным местным, вышедшим навстречу.

Пастух оказался сухощавым стариком с тёмным обветренным лицом, изборождённым глубокими морщинами. Одет он был в серую рубаху и накидку из овечьей шерсти, широкие штаны подпоясаны кожаным ремнём, а на ногах кожаные чёботы, страшные и неуклюжие. За спиной у него висела потрёпанная плеть, а в руках он держал длинную палку-посох, на которую опирался, словно на друга.

Когда телега опустела, Грот одним кивком указал нам следующее направление: загон. Подойдя ближе, я понял, что нам предстоит делать. В загоне, плотно прижавшись друг к другу, стояло около шестидесяти-семидесяти овец. Не те белые пушистые создания, которых я видел когда-то в детстве, а грязные, заросшие колтунами крупные животные с вытянутыми мордами, от которых исходил густой, почти осязаемый запах чего-то незнакомого, но весьма мерзкого. Шерсть их была свалявшейся, местами с комьями грязи, а в ней, как я тут же заметил, подойдя вплотную к животному, копошились какие-то шустрые насекомые.

Сам загон невелик и сооружён из грубо обтёсанных жердей, в беспорядке вкопанных в землю. Между собой эти жердины были переплетены чем-то вроде очень грубых травяных верёвок. Пространства внутри оказалось немного, овцы стояли почти вплотную друг к другу.

Орудия труда, которые нам выдали, больше напоминали инструменты каменного века. Какие-то огромные тупые и ржавые ножницы, больше напоминавшие клещи, чем режущий инструмент, и верёвки, которыми предстояло связывать овец. Второй раб, более опытный в этом деле, тут же принялся за работу. Он ловко хватал животину за загривок, вытаскивал овцу из загона, валил её на землю и, быстро орудуя верёвками, связывал ноги. Скотина отчаянно блеяла, пытаясь вырваться, но тщетно.

«Охренеть…»

Я последовал его примеру, но у меня получилось гораздо хуже. Первая же овца, которую я попытался повалить, лягнула меня так, что я отлетел в сторону. Грот, наблюдавший за нами, расхохотался, а затем крикнул:

— Шевелись, Сквор! Иначе я тебе эту шерсть в глотку затолкаю!

Пришлось собраться с силами и повторить попытку. Со второй овцой получилось чуть лучше, но всё равно, пока я возился с верёвками, она успела несколько раз больно боднуть меня головой. Наконец, изрядно вспотев и измазавшись в грязи, я всё-таки связал её и оттащил к месту стрижки.

Стрижка оказалась мучительным процессом и для нас, и для овец. Тупые ножницы не резали, а рвали шерсть, причиняя животным боль. Овцы отчаянно дёргались и блеяли, пытаясь вырваться, но мы держали их крепко, стараясь работать как можно быстрее. Вокруг стоял густой, удушливый запах пота, шерсти и навоза, к которому примешивался запах крови от порезов, которые мы неминуемо наносили овцам.

Девки, не обращая внимания на наши мучения, деловито ходили вокруг, собирая остриженную шерсть в огромные мешки. Они работали споро и слаженно, было видно, что это для них привычное занятие.

Работа шла медленно и мучительно. Каждый шаг требовал усилий, каждый взмах ножницами отдавался болью в натруженных руках. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и липнувшей к лицу овечьей шерстью. Казалось, этому дню не будет конца.

Постепенно я втянулся в работу, движения стали более автоматическими, что ли. Я освоил технику захвата овец, научился быстрее связывать их, минимизируя сопротивление. Конечно, до ловкости второго раба мне было далеко, но я старался не отставать. Постриженную животину развязывали и загоняли обратно к стаду.

В какой-то момент я обратил внимание на девушек. Они работали не покладая рук, их лица были сосредоточенными и серьёзными. Та, что презрительно смотрела на нас с телеги, ловко сворачивала полосы шерсти в рулоны и укладывала их в мешки. Вторая, напротив, отвечала за более грязную работу: собирала обрывки шерсти с земли и вычищала загоны. Несмотря на тяжёлый труд, ни одна из них не выказывала усталости или недовольства. Видно было, что они привыкли к этой работе.

Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался крик. Я поднял голову и увидел, что одна из девушек — та, что собирала шерсть, — стоит как вкопанная у входа в загон. В этот миг она обернулась, и я смог рассмотреть её лицо, искажённое страхом: глаза расширились до невероятных размеров, губы дрожали, кожа побледнела, словно полотно.

Девица указывала рукой на что-то внутри загона. Грот, стоявший неподалёку, тут же направился к ней, велев нам:

— За мной!

Я, как и второй раб, бросив овец, пошёл за ним, не понимая, что происходит и зачем мы орму там.

Картина, открывшаяся нашему взгляду, была ужасной. В центре загона среди испуганных овец лежал мёртвый баран. Его тело было изломано, как сухая палка, а на шее зияла огромная рваная рана. Животное было убито давно, кровь уже впиталась в грязную шерсть и высохла. Над телом склонилась другая овца, жалобно блея.

Грот, нахмурившись, обошёл тело барана, внимательно осматривая рану. Он что-то пробормотал себе под нос, а затем резко выпрямился и обвёл взглядом всех присутствующих.

— Морон, — коротко бросил он старику. — Как ты это просмотрел?

Пастух, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, шагнул вперёд:

— Мороны здесь не водятся, Грот, — хрипло произнёс он.

Грот усмехнулся, но в его голосе слышалось раздражение.

— Что ты несёшь, старик? Ты посмотри на рану! Кто ещё может такое сотворить?

— Не знаю, — пожал плечами пастух. — Но морон не стал бы убивать барана и оставлять здесь. Он бы утащил его, чтобы сожрать до костей. А это… Это дело рук чего-то иного.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Девушки переглядывались, явно напуганные словами пастуха. Второй раб, как и я, просто стоял и молча наблюдал за происходящим. У меня было предчувствие, что здесь произошло что-то странное, что-то, что выходит за рамки моего понимания. От этого разгорался интерес.

Грот, нахмурившись ещё сильнее, подошёл к пастуху вплотную:

— Скажи, старик, — процедил он сквозь зубы. — Как ты проглядел это?

— Я ждал вас вчера. Вы не приехали. Овцы в загоне уже два дня. Как я мог увидеть то, что в середине?

Глаза Грот чуть прищурил от злости. Чувствовалось, что он на грани взрыва. Старик же, напротив, казался абсолютно спокойным, даже безучастным. Он лишь покачал головой и добавил:

— Говорю тебе, Грот, это не морон. Здесь что-то другое. Что-то нехорошее поселилось в этих краях. Я чувствую это.

Грот презрительно фыркнул:

— Чувствует он… Ты бы лучше за овцами своими смотрел вместо того, чтобы чушь всякую пороть.

Старик молча кивнул, опуская взгляд на землю. Грот ещё раз окинул взглядом труп барана и, махнув рукой, скомандовал:

— Уберите эту падаль с глаз долой. Она больше не годится даже для варгов.

После этих слов Грот ушёл, оставив нас у загона. Девушки, перешёптываясь, отошли в сторону, а второй раб, Ког, вместе со стариком принялись вытаскивать мёртвого барана из загона. Туша была тяжёлой, и от неё отваливались куски, так что им пришлось изрядно попотеть, чтобы вытащить её наружу. Я шёл рядом и подбирал осклизлые шматки, задыхаясь от отвращения. Запах разложения бил в нос, вызывая тошноту. Они оттащили труп подальше от загонов и бросили его в небольшом овраге, куда я выбросил и свой груз. А затем упал на колени, вытирая о короткую жёсткую траву руки, меня трясло от омерзения, но запах остался.

Вернувшись, пастух угрюмо посмотрел на овец, словно пытаясь убедиться, что больше таких сюрпризов не будет. Его взгляд был полон тревоги и какого-то смутного страха: он теперь всё время оглядывался по сторонам, словно ожидая нападения извне. Второй раб, казалось, не обращал на это никакого внимания: вернулся к стрижке овец, будто ничего и не произошло. Я последовал его примеру.

Солнце продолжало палить нещадно, но мы продолжали стричь овец, стараясь не думать о том, что произошло.

Когда день начал клониться к закату, Грот скомандовал прекратить работу. Мы с облегчением бросили ножницы и принялись разминать затёкшие конечности. Девки уже заканчивали упаковывать мешки с шерстью, готовясь к отъезду.

Грот, мрачный и задумчивый, подошёл к пастуху:

— Завтра утром я вернусь, привезу тебе смену, — сказал он. — Будешь показывать мне следы. Будем искать зверя.

Старик кивнул, не поднимая глаз. Затем Грот повернулся к нам:

— Вы останетесь здесь на ночь, — объявил он. — Будете сторожить овец. И чтобы ни одна овца не пострадала. Иначе я спущу с вас шкуру.

«Да с хера ли? С каких это пор рабы ещё и охраняют что-то⁈ Тебе пастуха мало⁈»