Цивилизация. Раб

Глава 19

Время до ярмарки тянулось мучительно долго. Каждый день начинался с подъёма по первому лучу солнца и заканчивался, когда тьма окутывала деревню. Бесконечный, мать его, день сурка.

Норк, как мне казалось, совсем забыл о своей прошлой рабской жизни. Он светился от радости, предвкушая перемены, ибо он всё же попал в список тех рабов, которых должны были продать. Каждое утро он рассказывал мне о том, какое лакомство ему дали вчера, какой слух он услышал о будущей ярмарке. Его детская наивность раздражала меня, но я старался сдерживаться: он старик, у него мало поводов для радости. Я молчал, давая ему возможность помечтать напоследок, и искренне желал удачи.

Старики, которые «шли» на продажу, жили отдельно от остальных рабов, не ходили на работы, и кормили их досыта. Норк хвастался, что кувшин с обратом стоит прямо в хижине, и пить можно сколько угодно: ещё принесут.

Меня же, как более крепкого и молодого, не щадили. Каждый день я трудился в поле под палящим солнцем, мечтая лишь об одном: чтобы ярмарка поскорее настала, часть ормов уехала, и… Грот — тоже. К счастью, последний как раз должен был свалить.

Я ухитрился подслушать обрывок разговора между Дхором и Хармом и узнал, что Грот будет в числе воинов, которые уедут из деревни. Значит, пока скотина отсутствует, у меня появится время, чтобы раны затянулись, и я некоторое время смогу не опасаться ежедневных побоев или издёвок. Я смогу спокойно обдумать, что делать дальше и как спасаться.

— Выродок, — каждый взмах деревяшки-мотыги отзывался ноющей болью в плечах. — Чтоб тебя черти отодрали на твоей ярмарке. Во все щели… — разумеется, бормотал я это хоть и вслух, но на русском.

Поднял голову, посмотрел на этого самодовольного козла, который о чём-то трепался с бабами, собирающими корнеплоды, и тут же вернулся к работе, чтобы у Грота не было лишнего повода хлестнуть плетью.

Когда солнце начало клониться к горизонту, а надсмотрщик объявил конец рабочего дня, я, шатаясь от усталости, побрёл к лачуге. Ноги налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. В голове пульсировала одна и та же мысль: добраться, упасть на жёсткую подстилку и хоть ненадолго забыться в беспамятстве. Я мечтал о прохладной воде, о глотке, который утолит жажду, выжигающую горло. Но…

Фигура Грота нарисовалась почти у самых лачуг. Он стоял, подбоченившись, и с прищуром рассматривал меня. В руках, как и всегда, держал плеть.

— Чего это ты так расслабленно идёшь, раб? — прошипел он. — Неужели не устал? Совсем не устал?

Я молчал. Бежать было бессмысленно. Да и куда бежать? Вокруг лишь бескрайние поля, где тебя нагонят варги и сожрут.

Грот сделал шаг навстречу, и я вполне осмысленно попятился. Лицо орма выражало злорадство, предвещающее недоброе: губы растянулись в хищной улыбке, обнажая желтоватые зубы, а в глазах из-за света факелов, казалось, мерцал нездоровый блеск, будто он уже предвкушал мою погибель.

— Совсем обленился, вижу, — продолжал Грот, поигрывая плетью. — Надо тебя взбодрить, чтоб не забывал, кто здесь хозяин.

— Я не….

— Раз ты так расслаблен, значит, плохо работал, — продолжал издеваться Грот. — За это — наказание.

Он замахнулся плетью, целясь в моё лицо. Я поднял руки, выставил блок, прикрывая башку, чтобы он не расколол её ударом, и зажмурился, ожидая боли, но услышал резкий окрик:

— Не смей!

Голос Дхора прозвучал неожиданно. Я чуть расслабил блок, открыл глаза и увидел, как Дхор перехватил руку Грота, остановив удар.

— Этот раб едет на ярмарку, будет в сопровождении! — отрезал Дхор. — Шаман сказал, что его нельзя калечить!

Грот опешил, словно его окатили ушатом ледяной воды. Он не ожидал такого поворота событий. Обычно Дхор не вмешивался в методы воспитания рабов, предоставляя всем полную свободу действий.

— Но, Дхор… он… — начал было Грот, пытаясь оправдаться, но Дхор оборвал его на полуслове.

— Я сказал: нельзя! — рявкнул он, оттолкнув Грота в сторону. — Ты оглох? Или, может, решил, что можно ослушаться Походного Вождя?

Грот побледнел, но смолчал, опустив голову. Дхор же, бросив на меня испепеляющий взгляд, сообщил:

— Сквор, завтра ты не работаешь. Отдыхай.

С этими словами Дхор развернулся и ушёл, оставив Грота в бешенстве, а меня в полном недоумении.

Я стоял как вкопанный, охренев от такой внезапной защиты.

Неужели шаман действительно увидел во мне что-то ценное? Или это была просто прихоть, минутная блажь, которая завтра забудется, оставив меня один на один с разъяренным Гротом? Вопросов было много, но я понимал, что сейчас лучшее, что можно сделать — это воспользоваться предоставленной возможностью.

Медленно, словно боясь, что этот миг растает, я обошёл Грота и чуть ли не побежал к своей лачуге. Всё тело ныло, но сейчас это казалось такой мелочью! Я вошёл в хибару, лёг на жёсткую подстилку и закрыл глаза. По напряжённым мышцам пробежала дрожь, но это была дрожь облегчения: я жив. И завтра у меня будет ещё один день, чтобы залечить раны: как физические, так и душевные.

Сон не шёл. В памяти снова и снова всплывало лицо Грота, искажённое злобой. Я знал, что он не оставит это просто так. Дхор защитил меня сегодня, а что будет завтра? Как только ярмарка закончится и мы вернёмся, Грот обязательно отыграется за сегодняшнее унижение. И тогда мне не избежать расправы.

В какой-то момент сквозь пелену гнетущих мыслей я осознал, что должен что-то предпринять, сделать какой-то шаг. Нельзя просто ждать, когда Грот сломает меня окончательно. Я должен найти способ защитить себя, выжить. Но, чёрт возьми, как? Я — раб, у меня нет ни оружия, ни союзников, ни знания мира. Остаётся лишь надежда на удачу, на счастливый случай, который, возможно, позволит мне вырваться из этой клетки.

Может, меня кто-то купит? Да, я понимал, что я — сопровождение товара, а не раб на продажу, но… может, у меня получится сбежать? А может, повезёт пойти по пути Норка и сменить место жительства? Или случится что-то другое?

Настал день отъезда на ярмарку. Утро выдалось серым и промозглым: туман, густой и неподвижный, окутал окрестности, скрадывая очертания домов, превращая всё в призрачный, нереальный пейзаж. Вообще туманы здесь были редкостью. Но, по крайней мере, в пути солнце не будет палить так нещадно. Можно сказать, что день начался удачно.

Несмотря на плохую видимость, в деревне царило оживление. В центре площади, словно гигантские грибы, возвышались две крытые кибитки и три телеги, гружёные товарами. Свёртки серой шерстяной ткани, грубой и тяжёлой, глиняная посуда — всё это было уже прикрыто накидками из старой потёртой кожи, на двух телегах — мешки с корнеплодами. Всё это обещало прибыльную торговлю на ярмарке.

Ормы и местные мужики суетились вокруг, поправляя узлы, перекликаясь с погонщиками и ещё раз осматривая колеса на предмет прочности. Погонщиками ослов были выбраны трое местных, которые сейчас слегка надувались от важности: далеко не все попадали на ярмарку.

Когда проверка закончилась, наступила очередь сопровождения и рабов. Нас в построили в шеренгу, словно скот на продажу. Норк стоял рядом со мной, на его лице сияла почти беззубая улыбка, как у ребенка, получившего долгожданную игрушку.

Я украдкой посмотрел на него и почувствовал укол совести. Я был молод и силён, но погряз в своих мрачных мыслях и страхах, а он, старик, на закате своей жизни всё ещё умел радоваться и надеяться на лучшее.

Наконец, нас погнали к телегам. Тех, кто шёл на продажу, разместили поверх тюков, и это порадовало меня: кто знает, сколько нам идти? Уж лучше Норку на транспорте, чем хреначить пешкарусом до потери сознания. А вот мне, судя по всему, предстоял долгий путь.

Норк устроился поудобнее, стараясь игнорировать тюки, подпирающие худое тело, и посмотрел вокруг. Деревня кипела жизнью. Ормы суетились, кричали, раздавали последние указания. Женщины плакали, прощаясь со своими мужьями, уезжающими на ярмарку. Дети бегали вокруг телег, радуясь общему возбуждению. Вся эта картина одновременно удручала и завораживала. В ней было столько жизни, столько эмоций, несмотря на царившую вокруг жестокость и примитивность.

Дхор же стоял в окружении трёх девиц. Все они, как я понял, принадлежали ему, были его жёнами. Одна казалась самой юной. Её достаточно тонкие черты лица, обрамлённые тёмными косами, выдавали стеснительность и робость. Она держалась чуть поодаль от Дхора, словно боялась нарушить его покой. Вторая выглядела постарше, она спокойно наблюдала за происходящим, время от времени бросая короткие взгляды на Дхора. А вот третья была самой яркой и заметной. Её рыжие волосы развевались на ветру, а звонкий голос то и дело перекрывал общий гул. Она живо обсуждала что-то с Дхором, активно жестикулируя и заливисто смеясь, всячески демонстрируя себя не только мужу, но и всем окружающим.

Вокруг Дхора и его жён вились несколько мальчишек разных возрастов. Старшие, лет шести-семи, старались подражать отцу, хмуря брови и изображая важность. Они уже помогали по хозяйству, перетаскивая мелкий груз и приглядывая за младшими. Мелкие же, едва научившиеся ходить, ползали прямо по земле, не обращая внимания на суету вокруг, то и дело хватая матерей за юбки, пытаясь привлечь внимание.

Особенно мне запомнился один мальчик лет трёх с большими карими глазами и копной тёмных волос. Он сидел прямо на земле, сосредоточенно ковыряясь палочкой в грязи. Его одежда была грязной и местами порванной, но он не замечал этого. Он был увлечён собственным маленьким миром, в котором, вероятно, не было места ни ярмарке, ни отъезду отца, ни плачущим женщинам.

«А вот и подтверждение слов Норка, — подумал я, разглядывая эту семейку. — Странно, что других женатых ормов не вижу…»

Наконец, телеги тронулись, и наша процессия медленно потянулась к частоколу деревни. Норк сидел, улыбаясь во весь рот, я шагал рядом. Он то и дело тыкал меня и показывал на что-то интересное. Я старался отвечать ему улыбкой, хотя в душе меня терзало предчувствие беды. Я не мог отделаться от мысли о Гроте и его злобном взгляде.

Дорога до ярмарки выдалась долгой и утомительной. Телеги скрипели и тряслись на ухабах, туман развеялся, солнце с полудня безжалостно палило, а пыль, поднимаемая копытами тягловых животных, забивала нос и глаза.

Мы ехали уже третьи сутки, с небольшими остановками на привал, во время которых нам выдавали скудный паёк: кусок чёрствого хлеба и немного воды. Норк, казалось, не замечал неудобств. Он с интересом разглядывал проплывающие мимо пейзажи, рассказывал истории из своей прошлой жизни и делился своими надеждами на будущее. Я сидел рядом с ним, но был погружён в свои мрачные мысли. Предчувствие неприятностей не покидало меня, хотя ещё в первый день Дхор велел мне ехать, а не идти пешком, как остальным рабам сопровождения.

— Как думаешь, Норк, за сколько тебя отдадут? — процедил я сквозь зубы, выплёвывая комки пыли.

— Не знаю, — Норк вздохнул, почёсывая седую бороду. — Может, мешок крупы, а может, и меньше — я ж старый, это все понимают.

— А какова цена рабов?

— Никто не знает, — усмехнулся старик. — Это как получится… и мне, если честно, всё равно. Надеюсь, что найдется добрый хозяин, и я доживу свой век в тепле и сытости.

— А если будет ещё хуже?

Разговор прервал грубый окрик одного из ормов, ехавшего верхом рядом с телегой:

— Эй, вы, чего разболтались? Закрыли рты!

Норк тут же замолк, опасливо оглядываясь на всадника. Я же лишь злобно зыркнул на него исподлобья, но промолчал. Спорить с вооружённым надсмотрщиком было себе дороже.

Вскоре наша процессия встретила группу всадников, ехавших навстречу. Всадники были одеты в добротные кожаные куртки, подбитые мехом, на головах красовались шлемы с наносниками. Впереди ехал крупный мужчина с густой чёрной бородой, за ним следовали четверо вооружённых до зубов воинов. Замыкала процессию крытая телега, запряжённая парой ишаков.

Что именно везли в телеге, было не видно: кузов тщательно задрапирован плотной тканью. Когда процессии поравнялись, бородатый мужчина придержал коня и кивнул нашему старшему, Походному Вождю Дхору. Похоже, они давно знакомы. После чего они немного поговорили.

Я слышал обрывки фраз: «ярмарка», «удачный торг», «обмен», «южан прогнали». Один из всадников, отделившись от группы, подъехал к нашей телеге и внимательно оглядел нас, рабов. Его оценивающий взгляд задержался на мне.

— Этот крепыш почём? — спросил он у Харма, указывая на меня.

— Он не на продажу, — ответил орм, — он помощник.

Всадник хмыкнул, но настаивать не стал. Он перевёл взгляд на Норка, сощурившись, словно прикидывая его стоимость.

— А этот старик? — спросил он, — Что с него толку?

— Не старик, — отмахнулся Харм, — Нормальный рабочий. Если хотите, за мешок ячменя отдам.

Всадник презрительно скривился.

— Он мне и даром не нужен. А этот, — указал на одинокого старого варга, которого везли на продажу, — продаётся?

После коротких переговоров варг был отдан ещё до приезда на ярмарку, и процессии разъехались. В какую цену он вышел, я так и не понял. Лидер «встречных» отъехал с Дхором от нас, о чём-то переговорил и… всё. Я не заметил, были ли переданы какие-либо предметы за коня.

Норк помрачнел, опустив голову. Разговор со всадниками посеял в моей душе смутное беспокойство. Почему коня отдали так рано, что же получил за него Дхор, и почему южане уже возвращаются с ярмарки?

К вечеру третьего дня вдали показалось зарево костров. По мере приближения мы стали различать очертания шатров, телег и людей. Ярмарка располагалась посреди огромного поля, превратившегося в бурлящий муравейник.

Нас выгрузили из телег и повели на место, где, как я понял, будет располагаться наш лагерь. На импровизированной площадке возвышался один столб с непонятным лоскутом ткани серого цвета. Шатёр ставили мы, под командованием Хорма.

Чуть позднее, когда ормы принялись развьючивать товар, а рабам приказали помогать, я с интересом осмотрел ткань. Это был в некотором роде флаг. Правда, весьма корявый. На сером фоне чёрными нитями был вышит перевёрнутый треугольник, значение которого осталось для меня непонятным. Раньше я такого знака в стойбище не замечал.

Я таскал тюки с шерстью, стараясь не обращать внимания на некоторую разбитость после тряски в телеге. Краем глаза следил за происходящим вокруг, пытаясь запомнить расположение шатров, проходы и выходы. Информация, как известно, — лучший способ выжить. Боюсь только, что её слишком мало. Один из рабов помоложе, тяжело дыша, перекладывал мешки с зерном. По его лицу тёк пот, и я испытал мимолётное чувство жалости: он все три дня шёл пешком, и наверняка сейчас у него дико болят ноги.

Пока я перетаскивал тюки, до моих ушей доносились обрывки разговора между Походным Вождём и Гротом. Они стояли поодаль, возле шатра, и что-то оживлённо обсуждали.

— Торговать нужно завтра! — горячился Грот, смахивая пот со лба. — С утра, как только последние южане и торговцы из больших деревень уберутся восвояси. Иначе нам тут ловить нечего!

Походный Вождь мрачно кивнул, почёсывая переносицу.

— Верно говоришь. На их фоне наши тряпки и горшки никому не нужны. Только время потеряем.

— Да и цены они ломят, — добавил Грот, сплёвывая на землю. — Сегодня нам лучше передохнуть, всё равно они все цены посбивали и всегда забирают лучшее. Завтра уедут, тогда и начнём.

— Значит, решено. Торгуем с утра, — подытожил Вождь, хлопнув Грота по плечу. — Разбудим всех на заре.

Я старался не подавать виду, что слушаю их, но каждое слово врезалось в память. Южане, торговцы из больших деревень… Значит, на ярмарке есть и те, и другие, хотя я слышал, что южан прогнали… В общем, наши ормы им не конкуренты, точнее — наша деревня.