Цивилизация. Раб

Глава 3

Моё молчание явно не понравилось всадникам. Один из них, самый рослый и свирепый на вид, грубо схватил меня за шиворот и рывком поднял с колен. Земля ушла из-под ног, и я почувствовал, как перехватывает дыхание. Пальцы стиснули мою глотку, сдавливая горло.

— Шата⁈ — прорычал он, глядя на меня, как на полное говно.

В голове тут же промелькнула мысль: «Сейчас убьют! Аху… съездил, твою мать, в свой дом… сделал ремонт, научился играть новые песни на гитаре…»

Инстинкт самосохранения заставил меня действовать. Я попытался слабо кивнуть, показывая, что согласен, а затем, собрав остатки воли в кулак, прохрипел:

— Отпусти… скотина… задушишь!

Страх сменился отчаянием.

«А если мне голову сейчас оторвут? Или язык — за такие слова?» — пронеслось в голове, но было уже поздно: слова сказаны. К моему удивлению, хватка ослабла, и меня отпустили, позволив рухнуть на землю. Я жадно глотнул воздух, пытаясь восстановить дыхание.

Всадник, только что душивший меня, презрительно сплюнул под ноги и жестом подозвал другого. Тот, с гитарой, снова приблизился ко мне, протягивая инструмент.

— Шата? — повторил он, настойчиво глядя мне в глаза.

Что было делать? Я чувствовал, что от этого зависит моя жизнь. Собравшись с духом, принял гитару. Руки дрожали, тело одеревенело от ужаса и головной боли. С трудом, преодолевая скованность мышц, попытался ухватить гриф. Пальцы не слушались, но я заставил себя сжать струны и с трудом, не с первого раза, проиграл один аккорд боем. Звук получился глухим и невыразительным, но, казалось, этого было достаточно.

Гитару тут же вырвали из моих рук. Всадник, не говоря ни слова, сунул её другому. Гитару вернули в чехол и бережно убрали вместе с рюкзаком в огромную кожаную сумку, притороченную к седлу одного из коней. У них даже хватило ума застегнуть молнию на чехле. Правда, не с первой попытки. Затем, грубо схватив меня, связали руки верёвкой. Свободного конца этой верёвки хватило, чтобы привязать его к седлу одного из всадников.

И… мы тронулись в путь.

Я не знаю, сколько мы шли, ибо для меня время потеряло всякий смысл. Жара давила, пыль душила, а пот лился ручьём. Связанные руки затекли, спина болела, голова раскалывалась, и я еле успевал переставлять ноги. Но — успевал. Один раз, когда споткнулся и упал, меня бодро проволокли по земле метров двадцать, потому я теперь внимательно смотрел под ноги.

Самым удивительным для меня было то, что страх постепенно отступил, сменившись апатией и физической усталостью. Я просто плыл по течению, надеясь, что скоро будет конец. Мы остановимся, и мои полумёртвые от усталости ноги отдохнут.

Думать на бегу толком я не мог, но почему-то был уверен, что попал в прошлое. Это казалось мне наиболее логичным. А эти чудовищные кони… Ну, в конце концов, динозавры не все были огромного размера, да и о собственной истории знаем мы не так и много. Размышлять о том, что случится со мной дальше, я не мог. Просто не было ни одной здравой мысли, только состояние отупения…

Наконец, процессия свернула с пыльной равнины и потянулась вверх по пологому холму. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках, но я машинально переставлял ноги, словно автомат. Горизонт, казавшийся до этого бесконечным и однообразным, начал меняться.

Всадники впереди заметно оживились. Я слышал обрывки их возбуждённых разговоров, но не понимал ни слова. Они всматривались вдаль, что-то выглядывая там. Любопытство, слегка приглушённое апатией, всё же пробилось сквозь усталость.

«И куда же меня ведут?»

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в густые багровые и оранжевые тона. И вот, наконец, я увидел это сам: на вершине холма, в лучах заходящего солнца, вырисовывались неровные очертания чего-то непонятного, отличного от унылого и монотонного степного пейзажа. Сначала я принял это за невысокие скалы, но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что это творение рук человеческих.

Деревянная стена. Грубая, составленная из толстых брёвен. Скорее даже не стена, а подобие частокола, с огромными дырами и щелями. Кое-где брёвна покосились, а в некоторых местах и вовсе отсутствовали. Это выглядело скорее как жалкая пародия на укрепление, нежели как серьезная преграда. Но это был конец нашего пути.

Вскоре мы миновали полуразрушенные ворота и оказались внутри. Меня поразила царившая здесь атмосфера: казалось, время навсегда остановилось тут ещё несколько веков назад.

Непонятные шатры и глиняные постройки, скорее напоминавшие этакие полуземлянки, теснились друг к другу, образуя узкие кривые улочки. Вместо мостовой — утоптанная земля, перемешанная с грязью и навозом. Запахи стояли соответствующие: смесь дыма, дерьма, горелого жира и едкие ароматы животных.

Местные жители, словно муравьи, сновали туда-сюда, занятые своими повседневными делами. Одеты они были в какие-то невразумительные шмотки из грубых тканей и кожи. Ни о какой современной одежде и речи не шло. Лица у всех, даже у женщин, — обветренные, загорелые, у многих мужчин — шрамы и порезы. Взгляды разные: любопытствующие, настороженные, изучающие.

Оружия в руках я не видел ни у кого, за исключением нескольких охранников, стоявших у ворот и на стенах. Да и те вооружены были лишь копьями.

Прибывших всадников встречали как героев. Женщины и дети сбегались к ним, что-то радостно выкрикивая на своем непонятном языке. Они касались их одежд, гладили лошадей, заглядывали в лица. Местные совершенно не боялись этих жутких тварей-коней. Наоборот, относились к ним с каким-то благоговением. Меня же, привязанного к седлу, словно не замечали. Лишь время от времени бросали любопытные взгляды, полные недоумения и… презрения?

Всадники спешились и, что-то обсуждая, потащили меня вглубь поселения. Мы прошли мимо нескольких костров, вокруг которых сидели люди и что-то ели из общих котлов. Удалось заглянуть в непонятные миски, которые явно были сделаны из глины, и от одного вида этой бурды меня затошнило. В животе урчало от голода, но есть эту гадость я не смог бы себя заставить. Ну, так казалось…

Меня отвели на самую окраину поселения. Здесь, словно в насмешку над порядком, царил ещё больший хаос. Несколько покосившихся лачуг, сложенных из подручных материалов, граничили с огороженным участком земли, где копошились куры и свиньи. В воздухе висел густой запах навоза и гнили. Именно здесь, в самом сердце этой убогости, и стояли они: огромные столбы.

Вокруг них, словно мрачные украшения, крепились люди, привязанные за руки и за шеи. Их лица были измучены, глаза потухли, а на телах виднелись следы побоев.

Зрелище было настолько отвратительным, что я невольно остановился, не в силах отвести взгляд. Меня передернуло от мысли, что моя судьба может быть такой же, и я не ошибся; в ту же секунду один из всадников грубо толкнул меня вперёд, заставляя двигаться к столбу.

Я сопротивлялся из последних сил, только вот толку от этого не было: меня тянули за верёвку, как какую-то плешивую болонку, покрикивая при этом что-то грозное на непонятном языке. Верёвка больно врезалась в запястья, заставляя подчиниться.

Меня волокли к столбу, и эти несколько метров добили меня морально. Крутилась и пульсировала одна мысль: «Это всё… конец…»

Всё вокруг словно замедлилось, приобрело гипертрофированные формы: каждый шорох, каждый запах врезался в сознание с утроенной силой: вот кудахчет курица, ковыряясь в навозной жиже… вот хрюкает довольная свинья, нашедшая лакомый кусок… А вот — лица тех, кто уже приговорён… В их глазах — пустота, они смотрели сквозь меня, словно я — призрак.

Меня подтащили вплотную к столбу. Один из всадников достал нож и перерезал верёвку, стягивающую запястья. Кровь, отлившая от онемевших рук, тяжело ударила в кончики пальцев. Но боли я почти не почувствовал: страх парализовал все чувства.

Я упёрся, пытаясь сопротивляться, но куда мне против этих сытых и здоровых крепышей? Толчок в спину… Меня буквально прижали лицом к шершавой древесине. Запах старого дерева, пропитанного потом, грязью и кровью, ударил в нос. Тошнота подкатила к горлу.

В плечо впились чужие мощные пальцы, резко разворачивая меня спиной к столбу, руки снова связали, теперь уже скрепив за спиной. Свободы не осталось совсем. Я инстинктивно попытался вырваться, дёрнуться, но верёвки лишь сильнее врезались в кожу.

Бесполезно…

Я — пленник.

Пленник этого жуткого места, этих дикарей…

Непонимание происходящего давило на меня с огромной силой: «Кто эти люди? Что это за место? Почему меня притащили сюда⁈ За что⁈ В чём я провинился?»

Ни одного ответа. Лишь тупой, животный страх, сковывающий всё тело. Я посмотрел по сторонам. Местные жители с простодушным, почти животным интересом наблюдали за происходящим. В их глазах не было сочувствия, лишь любопытство и, возможно, злорадство.

Я снова окинул взглядом поселение: убогость, нищета, разруха.

Я уже понимал, что место, куда я попал, лишено привычной мне цивилизации. Другая страна? Вряд ли… Кому я нужен, чтобы вывозить меня тайно? И ещё эти жуткие лошади… Другой мир или другое время? Средневековье? Но какое-то неправильное средневековье. Слишком дикое, слишком жестокое. Эти чёртовы кони… Откуда они взялись⁈ Разве это не показатель того, что я в другом мире?

Посильнее прикусил губу: больно…

Значит, не сон. Значит, всё это — реальность. Страшная, пугающая реальность, в которой мне предстоит выжить. Если это вообще возможно.

«Что делать дальше? Как себя вести? Как понять этих людей? Как мне выбраться отсюда?»

Ночь опустилась на поселение, принося с собой колючий холод, пронизывающий до костей. Тонкая одежда, в которой я был, совершенно не спасала от пронизывающего ветра. Тело била дрожь, зубы выбивали дробь, а мышцы сводило от напряжения и усталости. Ночью холод чувствовался ещё сильнее, ведь днем хоть как-то согревало солнце, сейчас же…

«Х-х-холодно… с-с-сука».

Боль…

Она стала моим постоянным спутником. Болели руки, перетянутые верёвками, болела спина, прислонённая к шершавому столбу, болела голова, раскалывающаяся после удара дубиной. Хотелось закричать, но сил не было. Да и какой смысл? Здесь мои вопли утонут в общем шуме ночи, останутся незамеченными и никому не нужными.

Звуки ночи… Они были чудовищны: завывание ветра, похожее на стоны израненного зверя, скрип покосившихся лачуг, вой собак или волков, далёкое ржание лошадей, неразборчивые голоса, доносящиеся из глубин поселения.

А ещё — стоны. Тихие, приглушённые, изредка доносящиеся стоны от привязанных рядом людей. Стоны боли, отчаяния, безнадёжности. Эти звуки врезались в мозг, мне хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, лишь бы не слышать, не видеть, не чувствовать.

Запахи… Этот смрад стоял повсюду. Гниющий навоз, нечистоты, дым от костров, запах пота и немытых тел. Всё это смешивалось в невыносимую вонь, от которой першило в горле и слезились глаза. Казалось, что этот запах въелся в кожу, в волосы, в саму душу. Я чувствовал себя грязным, осквернённым, отравленным. Желание помыться, оттереться от этой мерзости стало почти маниакальным.

В голове крутились обрывки мыслей и воспоминаний. Тёплая куртка, которую, уходя из дома, мог надеть, но не стал… дурак. Брошенный утром на столе огрызок бутерброда и почти полчашки нормального кофе. Всё казалось таким далёким, нереальным, словно я видел всё когда-то во сне. А сейчас — я здесь, привязанный к столбу, в окружении диких людей и чудовищных животных. И никто не знает, что ждёт меня впереди.

Солнце всходило медленно, словно бы нехотя разгоняя ночной мрак. Первые лучи коснулись лица, согревая кожу и заставляя зажмуриться. Но даже сквозь сомкнутые веки я чувствовал его мягкое тепло. Это было слабым утешением, но все же — хоть что-то. Я открыл глаза и огляделся.

Поселение просыпалось. Люди выползали из своих лачуг, зевая и потягиваясь. Дети бегали между домами, гоняя пыль и поднимая крик. Женщины хлопотали у костров, раздувая угли и готовя примитивную еду. Мужчины, зевая, брали в руки оружие и шли куда-то.

Я осмотрел своих несчастных соседей. Они все ещё висели на столбах, измученные и обессиленные. Некоторые были без сознания, другие — слабо стонали. Были и те, кто молча смотрел в одну точку, словно смирился со своей участью.

Лучше всего я видел двоих своих соседей слева. Оба меньше меня ростом, темноволосые и щуплые. Вместо нормальной одежды на них напялено что-то вроде драной мешковины, даже не сшитой, а просто связанной на плечах и бёдрах верёвочками.

Я пытался поймать их взгляд, установить контакт, но не получалось. Они были словно отрезаны от мира. Остальные стояли дальше, и я не мог увидеть, относятся ли они к той же расе, что и двое моих соседей.

Мысли… В голове продолжало роиться множество вопросов: «Кто эти люди? Откуда они взялись⁈ Что им от меня нужно? И самое главное — как мне выжить⁈»

Я понимал, что нужно что-то делать, как-то действовать. Нельзя просто сидеть и ждать смерти. Нужно бороться за свою жизнь, искать способ вырваться из этого кошмара. Но с чего начать? С чего начать, если ты привязан к столбу в окружении диких людей в чужом, враждебном мире? Ответ на этот вопрос я должен был найти сам. И от этого зависела моя жизнь.

В течение дня меня никто не трогал. Я висел на столбе, предоставленный сам себе.

Тело мучительно ныло, руки я уже не чувствовал. Ноги периодически сводило судорогой, и я топтался на месте, пытаясь хоть немного разгрузить отёкшие конечности.

Местные жители лишь изредка бросали на меня любопытные взгляды, но никто не подходил и не разговаривал. Они словно боялись меня, опасались как-то со мной связываться. Возможно, я был для них чем-то вроде диковинки, зверя в клетке, на которого можно посмотреть, но лучше не трогать.

Жажда… Она мучила меня сильнее всего. Губы потрескались, во рту пересохло, горло саднило от каждого глотка воздуха. Я мечтал о глотке воды, о прохладном ручье, о чём угодно, лишь бы утолить эту невыносимую жажду. Я несколько раз пытался позвать на помощь, попросить воды, но никто не реагировал. Мои крики тонули в общем шуме поселения, словно их и не было.

Голод… Он тоже давал о себе знать, но жажда была сильнее. В животе урчало, но я старался не думать о еде. Я понимал, что если я не утолю жажду, то скоро просто умру от обезвоживания. Еда в этом случае не имела такого уж значения.

Днём жара стала совсем уж невыносимой. Солнце палило нещадно, превращая меня в живой уголь. Я чувствовал, как кожа горит на лице, как испаряется последняя влага из тела. Сознание начало мутнеть, мысли путались.

Я знал, что если ничего не изменится, то я скоро потеряю сознание и умру…

Я увидел их не сразу: двое мужиков в сопровождении двух всадников направлялись к нам, расплываясь в мареве солнечного света. В руках у них были какие-то ёмкости, обтянутые грубой тканью. Сперва я даже подумал, что это глюк.

Они подошли к столбу и остановились напротив. Один из местных достал из ёмкости грязный черпак и наполнил его мутной жидкостью. По запаху это была вода, но такая грязная и вонючая, что меня чуть не стошнило.

— Ком! — прохрипел мужик на незнакомом языке, протягивая мне черпак.

Без доли сомнений я открыл рот и сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом земли и гнили. Но это было лучше, чем ничего. Выпил всё до дна и почувствовал, как жизнь неторопливо возвращается в моё тело: прояснилось в глазах, сильнее стала ощущаться боль, а побежавшие по лицу капли пота чуть не довели меня до исступления. Я не мог их смахнуть, и этот медленный зуд сводил с ума!

Мужики обошли всех привязанных, давая каждому по черпаку этой отвратительной жижи. Многие морщились и отворачивались, но пили, словно каждый из них понимал, что это дерьмо — единственный шанс выжить.

После того как нас напоили, местные ушли. Всадники остались стоять рядом, наблюдая за нами с нескрываемым презрением. Я чувствовал, как ненависть кипит во мне, но ничего не мог сделать. Я был беспомощен.

Наступила томительная тишина. Солнце продолжало палить, жара усиливалась. Мы сидели, привязанные, мокрые от пота и грязной воды, и ждали. Чего — мы не знали. Но ждать приходилось. И снова движение. На этот раз к нам подъехали ещё двое всадников на этих жутких лошадях.

Они что-то коротко переговорили между собой, затем достали ножи и начали отвязывать людей от столбов, помогая себе при этом рукоятками ножей, снабжёнными железным крюком. Четверых человек, которые едва держались на ногах, освободили от верёвок. Всадники грубо толкнули их вперёд и погнали вглубь поселения.

«И что дальше? Куда это их?»

Я смотрел им вслед и люто завидовал: они могли двигаться, могли пройтись и размять мышцы.